Лепное изображение павлина

Квартира №5. Лепное изображение павлина украшало потолок кабинета в квартире домовладельца Ильи Пигита. Сохранилось на складе реставратора Олега Лопухова в Солнечногорске. Музей М.А. Булгакова вывез этот фрагмент и отреставрировал (реставратор Дмитрий Краснов). Из собрания Музея М.А. Булгакова.

Фрагмент упаковки от папирос

Фрагмент от упаковки папирос “Шутка” фабрики “Дукат”. 1920-е годы. Домовладелец Илья Пигит был основателем фабрики. Упаковку нашли на чердаке дома № 5 по Елоховскому проезду напротив Елоховского собора — деревянной допожарной усадьбе, построенной в начале XIX века. В.В. Маяковский написал о папиросах «Шутка» фабрики «Дукат» рекламное четверостишье:
Папиросы «Шутка»
не в шутку,
а всерьез —
вкусней апельсинов,
душистей роз.
Из собрания Музея М.А. Булгакова, поступила от Дмитрия Опарина.

Пасхальная открытка Вильмерам из Санкт-Петербурга

Квартира №8. Пасхальная открытка Марии и Владимиру Вильмерам из Санкт-Петербурга. 1913 год. Из собрания Музея М.А. Булгакова, поступила от Татьяны Бонч-Бруевич.

Кошелек

Квартира №7. Кошелек принадлежал Багдасару Вартанову (1871–1950). Он родился в Ахалкалаки, в 1898 году устроился на работу в банкирский дом братьев Джамгаровых, находившийся на Кузнецком мосту. Поселился в доме на Большой Садовой в 1914 году. Семья Вартановых прожила в квартире № 7 до 1980 года. Из личного собрания внука Багдасара Георгия Вартанова.

Фотография и рецептурный бланк

Квартира №18. Врач, специалист по нервным болезням Георгий (Геворк) Христофорович Татевосян-Тадэ (1886–1940-е) родился в Ереване. Еще до революции он переехал в Москву. В доме № 10 по Большой Садовой он оказался в 1917 году. Из собрания Музея М.А. Булгакова, фотография поступила отдруга семьи Тадэ Ирены Подольской.

Рецептурный бланк Георгия Татевосян-Тадэ. 1920-е годы. Из собрания Музея М.А. Булгакова, поступил отродственницы Георгия Нарине Оганесян.

Книжная полка

Квартира №50. Книжная полка, купленная Михаилом Булгаковым в начале 1920-х годов, когда он с женой Татьяной Лаппа проживал в комнате коммунальной квартиры дома № 10 по Большой Садовой. Из собрания Музея М.А. Булгакова, поступила от семьи Крешковых.

Полка «Дерущиеся петухи»

Квартира №7. Полка «Дерущиеся петухи». Сергиев Посад, начало XX века. В 1920-е годы Ашхен и Александр Бархударяны купили эту полку в Москве и привезли ее в Ереван. При переезде из Армении в 1937 году они забрали полку с собой на Большую Садовую. Из личного собрания внучки Ашхен и Александра Бархударянов Марии Ватолиной.

Фотоаппарат

Квартира №7. Фотоаппарат фирмы «Зоркий» № 12855. Принадлежал звукорежиссеру Левону Бархударяну. На этот фотоаппарат сделаны семейные фотографии на Большой Садовой и в саду «Аквариум». Из собрания Музея М.А. Булгакова, поступил от дочери Левона Бархударяна Марии Ватолиной.

Рогатка

Квартира №17. Рогатка. 1940-е гг. Мальчишки, жившие в доме, играли в казаки-разбойники, забирались на крышу, бегали по черному ходу и чердаку. Случались драки, в особенности с мальчиками из соседних дворов. Рогатка принадлежит Вячеславу Жигареву.

Рисунок

Мастерская №40. Рисунок головы мужчины. Предположительно автором является Петр Кончаловский, а натурщиком — художник Владимир Переяславец. 1930-е годы. Из собрания Музея М. А. Булгакова.

Дверная табличка

Квартира №8. Дверная табличка. Николай Дионисович Костаки, греческий поданный, родившийся в Москве, работал с 1924 года в посольстве Греции, затем до 1989 года – в посольстве Великобритании. Семья Костаки въехала в дом в 1940 году. Здесь Николай с женой и двумя сыновьями – Дионисием и Михаилом – прожили до 1959 года. Из собрания сына Николая Костаки Михаила Костаки.

Фотография и письмо

Квартира №51. 22 февраля 1938 года милиционера Ефима Куликова арестовали и направили в Таганскую тюрьму. Его обвинили в том, что он активный участник латышской контрреволюционной националистической организации. Фотография из собрания Музея М. А. Булгакова, поступила от внучки Ефима Куликова Татьяны Ясашиной.

В семье сохранилось письмо Ефима Куликова 1940 года. В нем он обращается к родителям, дочерям и жене с просьбами не забывать его и продолжать хлопотать об освобождении. Из собрания Музея М.А. Булгакова, поступило от внучки Ефима Куликова Татьяны Ясашиной.

Игла 

Квартира №5. Игла для поднятия петель на чулках, которой пользовалась Акулина Шелепова (1897-1979). Чулок надевался на цилиндр. Приспособление было самодельным. По воспоминаниям ее внучек, соседи по дому сворачивали чулки в бумажку, на которой писали фамилию владельца, и относили Акулине Шелеповой. Из собрания Музея М.А. Булгакова, поступила от внучки Акулины Шелеповой Неллы Свириной.

Дед-Мороз и игрушки

Квартира №53а. Дед-Мороз из папье-маше. 1940-е годы. Елочные игрушки. ГДР. 1950-е годы. В 1930 году в полуподвальной квартире № 53а поселились водопроводчик домоуправления на Большой Садовой, 10 Георгий Иванович Жеребцов вместе со своей женой Марией Петровной, впоследствии работавшей истопником в доме № 10. Жеребцовы прожили в квартире № 53а до 1958 года, когда переехали в квартиру № 45, находившуюся на первом этаже того же подъезда. Из собрания семьи Костылевых.

Неофициальное искусство в квартире № 44 (1974–1979)

В 1960-е годы в две комнаты квартиры № 44 въехала семья Кузнецовых. Выпускник МВТУ им. Н. Э. Баумана (сейчас МГТУ им. Н. Э. Баумана) Владимир Петрович Кузнецов (1939–2012) работал старшим мастером НИИ химических материалов, а его жена Людмила Федоровна (1943–1986), закончившая тот же вуз, — директором ателье, в разное время подрабатывала в киноиндустрии и занималась переводами. В 1967 году у них родилась дочь Анна.

Людмила Кузнецова с дочерью Анной и собакой Зиной. Квартира № 44. 1970-е годы. Из личного архива Анны Владимировны Кирин

Людмила Кузнецова (кормит собаку), слева Анна. Квартира № 44. 1970-е годы. Из личного архива Анны Владимировны Кирин

В 1974 году на пустыре в Беляеве состоялась акция московских художников-авангардистов, представителей неофициального советского искусства, вошедшая в историю как «Бульдозерная выставка». Выставки как таковой не было — милиционеры в штатском практически сразу принялись отнимать картины, некоторые из них уничтожали поливочными машинами и бульдозерами. Многих художников и их друзей арестовали. В числе задержанных оказалась и Людмила Кузнецова, почти случайно попавшая на выставку.

Из интервью с дочерью Людмилы Анной Кирин:

Она там познакомилась с художниками, которые были участниками этой выставки. Мама думала: «Я живу в самом центре города, у меня две большие комнаты, и никто мне не мешает вешать картины». Эти люди были аутсайдерами, им не разрешалось выставляться, и она решила, что никто ей не может запретить вешать картины в своем доме и приглашать людей на них смотреть. С этого всё началось. Это были первые квартирные выставки в Москве. Туда приходили иностранные дипломаты, знаменитые коллекционеры, потому что больше негде было посмотреть на эти картины. И они покупали картины со стен нашей квартиры.

Вернисаж в квартире Людмилы Кузнецовой. 24 декабря 1978 года. Из личного архива А. В. Кирин

Постепенно квартира № 44 превратилась в одно из главных мест в Москве, где выставлялись и продавались работы художников-нонконформистов.

Из интервью с другом Людмилы биофизиком профессором Бостонского университета Максимом Франц-Каменецким:

она их (дипломатов — прим. редакции) связывала с художниками — художники ей приносили работы. А послы могли приходить к ней и смотреть — не просто там к одному художнику прийти, у кого мастерская, а смотреть разнообразных художников. Она была фактически дилером, который служил связующим звеном между художниками и теми, кто интересовался этим искусством.

Среди художников, кто выставлялся и продавал свои работы в квартире № 44, Анна Кирин и Максим Франк- Каменецкий упоминали Владимира Немухина, Владимира Овчинникова, Глеба Богомолова, Анатолия Зверева, Петра Белова, Евгения Кропивницкого, Оскара Рабина.

В квартире № 44. Четвертый слева сидит Оскар Рабин. Крайняя справа Анна Кирин. 1970-е годы. Из личного архива А. В. Кирин

Квартиру № 44 посещали дипломаты, коллекционеры, западные журналисты, художники и музыканты, в том числе Владимир Высоцкий и Алла Пугачева. Часто у Людмилы Кузнецовой проходили вечеринки.

Из интервью с Максимом Франц-Каменецким:

Она устраивала party — без этого художники ни к кому не пойдут, им нужно обязательно потусоваться, конечно. Там рекой лились всякие напитки — экзотические в том числе, конечно же. В наше советское время не было нормальных напитков, вообще не было. Была водка, и было грузинское вино. Все. На этом ассортимент заканчивался. А наличие иностранцев и их доступ к «Березке» делали возможным разнообразить ассортимент. Иностранцы знали, когда шли на такое мероприятие, что нужно взять бутылку виски или джина, и это все создавало большую привлекательность для художников — участвовать в этих party, этих тусовках.

Правоохранительные органы не могли остаться безучастными. За Людмилой Кузнецовой следили, ее допрашивали, несколько раз сажали на 15 суток.

Из интервью с Анной Кирин:

В какой-то момент одну из наших комнат разделили пополам, поставили фанерную перегородку и за эту фанерную перегородку поселили еще одного человека. Мы с ним не общались. Мама утверждала, что поселили кагэбэшника для прослушки. Маму травили, избивали. Один раз ее избили на домашнем допросе настолько, что она потеряла ребенка.

Ей до конца жизни снился сон, как она носится с этим маленьким гробиком, и до конца жизни она винила себя за смерть этого ребенка. Травля была очень жесткая. Один раз оцепили квартиру, и мы оказались под домашним арестом. Меня и дочку одного художника через окно передавали людям. Ее пытались лишить материнства, были доносы, это была вечная травля. То, что она в 39 лет заболела раком, связано со стрессом. Они пытались уличить ее в том, что она имела коммерческий интерес. Она не имела коммерческого интереса.

Накануне открытия выставка «Москва — Париж» квартиру № 44 подожгли. К счастью, жители сумели вовремя потушить пожар, однако некоторые картины все-таки пострадали.

Вернисаж в квартире Людмилы Кузнецовой. 24 декабря 1978 года. Из личного архива А. В. Кирин

В 1979 году Людмила Кузнецова вместе с Анной выехали из СССР сначала в Вену, а затем в США. Власти не хотели выпускать дочь Людмилы и не разрешали ей вывезти коллекцию картин, однако, чтобы избежать международного скандала, им пришлось пойти на уступки. Формально выехать Людмила могла только по еврейской линии, но она не была еврейкой, и поэтому знакомые из Израиля сделали вызов Кузнецовой, изменив ее отчество с Федоровны на Фроймовну.

Из интервью с Анной Кирин:

Детство было очень ярким, настолько событийным, что оставило след мне на всю оставшуюся жизнь. Мы уехали в Америку, когда мне было 12 лет. Я не знала языка, мы были чужаками, и это после той жизни, когда мы были центром общества в Москве. Мы сначала уехали в Северную Дакоту на ферму — там просто жили бывшие дипломаты, мамины друзья — военный атташе Америки в Советском Союзе. Тогда он уже был на пенсии. Я жила этими детскими воспоминаниями о жизни в Москве, лелеяла их в себе, и на долгое время это было моим способом не чувствовать себя униженной и обиженной. Там, в Москве, у меня было ощущение, что я была часть чего-то большого.

Сквот в фасадной части дома (1986–1997)

В 1986 году коммунальные квартиры в фасадной части расселили Обветшавших и пустые помещения заняли музыканты, художники и хиппи. Они заселили почти всю фасадную часть дома слева от проходной арки. В покинутых жителями квартирах появились художественные мастерские и музыкальные репетиционные студии. Дом на Большой Садовой был не просто хипповым сквотом, а андерграундным центром музыки, изобразительного искусства и кино, большой московской творческой лабораторией со своими правилами и определенными требованиями к новым членам. Например, существовал запрет на наркотики и алкоголь, из сквота выгоняли тех, кто конфликтовал с художниками и музыкантами.

Центром сквота стала бывшая владельческая квартира № 5. Один из представителей московской андерграундной культуры 1980–1990-х, художник Влад Маугли (Бурштейн) устраивал в квартире джем-сейшены, в которых принимали участие многие музыканты — от Игоря Вдовченко из группы симулятивного рока «Среднерусская возвышенность» и Анатолия Крупнова, основателя «Черного Обелиска», до тувинских шаманов и аргентинских панков.

Из интервью с Владом Маугли:

Музыкантам нужны помещения, где можно играть и не мешать соседям. Наши соседи были такими же адекватными художниками, как и мы. Начали играть музыку, рисовать картины, делать выставки, появлялись творческие объединения музыкантов и художников, что дало много разных музыкальных групп — люди встречались у нас, знакомились. Подобралась творческая публика, и тех, кто вел себя некорректно к другим, выставляли. В первые годы происходила утряска — кто остается, кто не остается. У многих были свои квартиры, они приходили в этот дом, чтобы работать. Когда закрыли сквот в Фурманном переулке, то многие перебрались к нам. Например, художники Дима Ликин и Маша Зацеляпина, у которых было где ночевать и жить, приходили в седьмую квартиру именно рисовать. Их комната была надо мной, и я знал, что ночью их нет и можно спокойно играть. В каждой квартире была своя атмосфера, свой язык, свои круги общения, все это менялось.

В конце 1980-х годов в пятой квартире бывал и иногда останавливался Валерий Шеховцов — сейчас режиссер и продюсер, а тогда студент факультета журналистики МГУ им. М. В. Ломоносова и лидер рок-группы «Шаг за».

Из интервью с Валерием Шеховцовым:

Кроватями служили двери из соседних квартир — их снимали, сколачивали какие-то ножки и добывали матрасы. Я помню, что мне матрас мы стащили из общаги на Шверника, мы спустили его через окно с приятелем, и я потом его вез на общественном транспорте на Маяковку. Наш сквот был местом, отмеченным на тайных картах для посещений всяких зарубежных туристов и гостей. Всякий крутой иностранец, который приезжал неформально, не по линии Интуриста, а который водил знакомства с продвинутыми людьми в Москве, был нашим гостем. Иностранцы приходили на наши репетиции, они, конечно, балдели от этого всего, потому что видели неформальную Москву, каких-то молодых студентов, художников, музыкантов, которые что-то там бренчали на своих гитарах, что-то орали. Какие-то у нас были даже спонтанные спектакли. Кухня никогда не спала, свет там не гас, постоянно были бесконечные чаепития.

Около двух лет, с 1990 по 1992 год, в квартире № 10 на последнем этаже останавливался и репетировал музыкант и поэт Влад Кирсанов (Ukio Kido), в то время участник группы Flat-66, игравшей нео-панк-рок.

Влад Кирсанов в квартире № 10. 1990 год. Фотография сделана журналистом Кристианом Роша и опубликована в швейцарском журнале L’illustré (12 декабря, 1990 года, с. 21).

Из интервью с Владом Кирсановым:

Сквот — это не только место для репетиций и не только для жизни, это некая заводь, где суммируются все творческие потоки. Чердак был набит антиквариатом. Грубо говоря, если человек заезжал, и у него ничего не было, а жили тогда очень бедно, то его препровождали на чердак, и там подбирались какие-то столы, стулья. Это все было большей частью ветхое. Я очень хорошо помню, что у меня была старинная лампа с синим туловищем, мы приделали цоколь, и она еще послужила долго потом. Подсвечники невероятные совершенно, медные, но это не воспринималось как какая-то ценность; этажерки всякие, комодики.

В квартире № 10, где останавливался Влад Кирсанов, в одной из комнат частично отсутствовал потолок:

Были только направляющие бревна и кирпичные остовы от труб. Однажды ко мне приехали друзья с Урала, с которыми я в армии служил, и они попросились переночевать. Когда они пришли, то увидели открытое небо. В эту ночь разразился совершенно дикий ливень. Это было для них такое совершенно невероятное приключение. Ну а для нас что? Для нас встала задача — что делать? Невозможно же, зима скоро. Причем, там нельзя было каким-то целлофанчиком прикрыть, там монументальная дырень была, которая прогорела в своем время, и очень хорошо было видно, когда поднимаешься на этот бывший чердак, что там выгорело сотни и сотни квадратных метров. Фасадная часть дома была «чемоданом без ручки». То есть, в общем-то прикольным, классным, бросать его жалко, но, грубо говоря, его нужно было перестраивать. Как-то мы взялись, выбрали день, пошли за бесхозным забором, чтобы закрыть дыру. Еле дотащили, но дыру закрыли.

В 1992 году в той же квартире № 10 на пятом этаже поселился американский журналист Пол Спэнглер. Он решил самостоятельно поменять перекрытия на чердаке — купил толстые половые доски и сам затащил их на пятый этаж. Спэнглер разогревал на кухне гудрон и заливал им щели и дыры в крыше.

Из интервью с Полом Спэнглером:

Впервые я познакомился с ребятами из первого подъезда в 1992 году. А под конец 1994 года появилась угроза их выселения: бизнесмен хотел делать там офис. И я решил, что это неправильно, я поселился с ними, пригласил корреспондентов, рассказал об этом подъезде, о молодежи, о борьбе за свободу, о том, что это культурная ценность. Начали обо мне писать, как об эксцентричном американце, который любит Россию. И нас не трогали еще два года. Помню, нашел монетки, по-моему, 1912 года. Когда я поселился в доме, то начал ремонт, кусок паркета оторвался, и упала монетка. Однажды в первом подъезде был найден труп. По всей видимости, бандиты убили человека и оставили тело в заброшенном доме.

Арка эркера бывшего кабинета. Квартира № 5. 1996 год. Фотограф Пол Спэнглер. Справа видна работа Влада Маугли и Екатерины Шарф «Остывающая мишень»

К жителям сквота регулярно приходил участковый. Валерий Шеховцов вспоминал, что участковый засиживался в гостях у музыкантов и художников, пил чай, но обязательно выписывал штраф, как было положено.

Из интервью с Валерием Шеховцовым:

На самом деле, нас очень любил участковый. В соседнем подъезде на верхнем этаже был чердак, его заняли бомжи, и они там жгли костры. В один прекрасный момент это все переросло в пожар, и наш сквот в качестве добровольцев помогал его тушить. Участковый нас любил, потому что мы были не совсем «куку». Естественно, ему за этот пожар влетело, потому что это его участок и он должен следить. Более того, мы бомжей даже гоняли, тех, кто пытался разогреваться у костра.

Пол Спэнглер вспоминал, что участковый назначил хиппи ответственными за порядок в доме. Одно время по соседству с музыкантами и художниками из квартиры № 5 жили милиционеры.

Влад Маугли рассказал о пьянке, которую устроили сотрудники правоохранительных органов в честь получения табельного оружия:

У того человека, который обмывал пистолет, пистолет и пропал, и он потом ходил по всему дому и у всех спрашивал, где его пистолет. Несколько дней они собирали по подъезду свои фуражки. Потом оказалось, что этот пистолет его подруга спрятала, чтобы, напившись, они не начали палить.

В 1995–1996 годах в квартире № 11 режиссер Артур Аристакисян снимал художественный фильм о коммуне хиппи «Место на земле» . Здесь проходили занятия «университета хиппи», в котором преподавали такие дисциплины, как «Эстетика и теория бедности», «Поэзия и богоявление», «Мифы и притчи».

Из интервью с Артуром Аристакисяном:

Мы впервые оказались в 11-й квартире в 1995 году. Задача была такая: создать коммуну хиппи и снять там фильм. Настоящая натуральная коммуна хиппи, которая жила бы своей жизнью. Не просто декорация. Раз в неделю или два раза в неделю проходил съемочный день. Это была не просто квартира, а настоящие развалины. Мы находились на последнем этаже, и потолка не было, сразу начиналась крыша. Только в одной комнате сохранился потолок. Это была огромнейшая квартира. Мне казалось, что комнат 20 было, формально шесть. Там жили хиппи и бездомные, молодые, пожилые, нищие. Мы находились там почти два года. Весь 1996 год там действовал университет хиппи. «Эстетику и теорию бедности» вел Володя Теплышев — хипповский модельер, портной известный. «Поэзию и богоявление» вел гениальный поэт, юродивый Сергей Жаворонков. У меня был предмет «Мифы и притчи». Если поселялся нищий, то он должен был прочесть лекцию о своей жизни. Это такой своеобразный входной билет. Жила там одна гениальная девушка, юродивая и хиппи, которая потом покончила с собой. Ее звали Багира. Она писала стихи, песни, все делала. Это такой человек, что не опишешь. Инопланетянин

Квартира № 11. На съемочной площадке фильма «Место на земле». 1996 год. Фотограф Игорь Стомахин

В 1996 году реставраторы лепнины Ольга Бернс и Олег Лопухов случайно оказались в бывшей владельческой квартире в доме на Большой Садовой. Музыканты и художники безуспешно пытались спасти стремительно разрушающиеся дореволюционные интерьеры и защитить квартиру от бандитов и бизнесменов, желающих ее захватить. Ольга Бернс и Олег Лопухов сняли множество слепков с лепных деталей и вывезли некоторые элементы интерьеров в свои мастерские, в частности, изображения орла и павлина.

Ольга Бернс на открытии выставки «Дом на Большой Садовой». 26 марта 2015 года. Фотограф Иван Пушкин

Из интервью с Ольгой Бернс:

Сама квартира, конечно, в состоянии была жутком. Не работали уже никакие трубы, потому что их все прорвало, текла вода по стенам просто потоком, там были какие-то проблемы с крышей. И проблема была в том, что хиппи хотели выселить, дабы делать капремонт в этой квартире, а они не хотели выселяться. Они объявили себя хранителями наследия, называли себя «Хранители радуги», по-моему, и говорили: «Вот, мы пытаемся защищать эту квартиру, мы заняли здесь оборону, потому что хотят все это снести, сделать здесь евроремонт и сдать это под офисы. А мы этого позволить не можем, мы защищаем вот это наследие. И если вы нам поможете в реставрации, мы будем вам очень благодарны». Я никогда ни до этого, ни после этого, при всей моей большой «насмотренности» подобного вида интерьеров, не встречала подобных квартир. Мы пытались формовать лепнину прямо на стене, особенно самые крупные, габаритные какие-то детали формовали. А потом это все просто стало падать. Потому что все это время вода продолжала течь по стенам, и оно прямо оставалось у нас в руках. И тогда мы стали формовать только то, что оставалось на стене, а то, что падало, мы собирали в ящики, увозили с собой, и потом уже в дальнейшем реставрировали в мастерской. Но было назначено время, всех хиппи должны были выгнать, и для этого был вызван наряд ОМОНа. Хиппи посредством своего заступника, американского журналиста Пола, связались с НТВ, и они прислали своих операторов, снималась передача о защитниках этой замечательной квартиры. И мы попали в такую передрягу — хиппи приковали себя наручниками к батареям и сидят на полу, поют песни. Омоновцы с автоматами пытаются как-то нейтрализовать хиппи и оторвать их от батарей. НТВ снимает это все с софитами, причем они разделились тоже на две группы, кто-то снимает хиппи, кто-то снимает «освободителей» квартиры. А наши ребята в этот момент висят под шестиметровым потолком на своих лесах, что-то формуют. Один наш замечательный сотрудник Андрей Сизов поставил тогда свой личный рекорд — он работал без остановки 26 часов. Конечно, к концу это была уже немножко не та работа. Но мы понимали, что если мы сейчас отсюда уйдем, больше мы сюда не попадем никогда. Просто потому, что это все и упадет, и будет закрыто, и мы не сможем сюда попасть, и все это будет утрачено.

К началу 1997 года всех обитателей сквота из дома выселили. Говорили, что борьба с нелегально занятыми площадями в центре города связана с подготовкой к празднованию 850-летия Москвы. Выселение хиппи совпало с началом передела собственности в доме и уничтожением того, что еще оставалось от интерьеров старых квартир, в том числе и владельческой под номером пять.

История музея М. А. Булгакова (квартира № 50)

В конце 1970-х годов коммунальную квартиру № 50, где с 1921 по 1924 годы жил Михаил Афанасьевич Булгаков расселили. В 1983 году ее занял Гипротехмонтаж — один из отделов Министерства монтажных и специальных строительных работ СССР. В те годы многие уже прочитали роман «Мастер и Маргарита», люди знали, где находится квартира, в которой жил писатель и куда он поселил героев своего произведения. Поклонники Булгакова приходили в подъезд, оставляли надписи и рисунки на стенах, несмотря на негодование жителей дома. Наталья Геннадьевна Романова, которая работала в квартире № 50 начальником сметного отдела Гипротехмонтажа, тоже прочитала роман и придумала прикрепить на стены подъезда листы ватмана, чтобы посетители рисовали и писали на них. Однажды кто-то изобразил на отдельном стекле Маргариту на метле. Наталья Романова повесила эту работу у себя в кабинете.

Из интервью с Натальей Романовой:

Приходит парторг, заходит в комнату и видит это безобразие. Он тут же летит к нашему директору института, накручивает его, директор института звонит моему руководителю: «В одночасье все убрать!». Ну, убрали. Но нет худа без добра. Они видят, что народ идет, все-таки интересуется, и они нам выделили комнату.

Страница из самиздатовского альбома Ирины Семеновны Ковальчук. Альбом посвящен булгаковским местам Москвы. Начало 1990-х годов. Автор снимка Иван Ерофеев. Из фонда Музея М. А. Булгакова

В 1984 году под выставки выделили самую маленькую комнату квартиры, третью от входа по правой стороне коридора. Посетители начали приходить в квартиру № 50 регулярно, Наталья Романова оставалась после работы и дежурила в квартире по выходным. Быстро распространилась новость о том, что одну из комнат булгаковской квартиры открыли для свободного посещения. В нерабочее время там начали устраивать концерты, студенты Литературного института читали стихи на черной лестнице, приходили литературоведы и хиппи, однажды даже выступал русский хор из США. Было много иностранцев, и Наталья Геннадьевна повесила карту мира, чтобы флажками отмечать, откуда кто приехал. Однажды пришли японцы и сняли обувь еще на первом этаже — из особенного почтения к месту, как предполагает Романова.

В 1990 году на фасаде дома установили мемориальную доску, и сразу после прошел первый булгаковский праздник на Патриарших прудах. В том же году Гипротехмонтаж выехал из квартиры, и был учрежден Фонд М. А. Булгакова под руководством Мариэтты Омаровны Чудаковой, филолога, общественного деятеля и автора первой научной биографии писателя. Фонду удалось получить квартиру № 50, а в 1997 году снесли перегородку между квартирами № 50 и 41, возведенную в советское время. Здесь проходили выставки, литературные вечера, концерты, и, несмотря на противодействие некоторых соседей, а также аварийное состояние дома, Фонд М. А. Булгакова вместе со множеством активистов сумел превратить квартиру № 50 в одно из самых ярких, живых и интересных культурных мест Москвы. В 1990-е годы квартира № 50, еще далеко не музей, была одним из главных адресов неформальной Москвы. Соседство с хиппи-сквотом в фасадной части, превращало дом № 10 в большую творческую лабораторию, место притяжения как неформальных художников и музыкантов, так и коллекционеров, литераторов, кураторов, москвоведов и, конечно, любителей мистики.

Установка мемориальной доски М. А. Булгакову на фасад дома. 1990 год. Фотограф А. А. Задикян

Из интервью с Александрой Селивановой, инициатором и куратором выставок и мероприятий в квартире № 50 с конца 1990-х до 2012 года, о жизни квартиры во второй половине 1990-х годов:

В первый год я столкнулась с тем, что здесь работает и обитает невероятное количество разных людей. Это были какие-то психоаналитики, художники, хиппи, какие-то музыканты, маргиналы и так далее, непонятно кто, здесь были постоянно работающие люди — абсолютно булгаковские персонажи. Значит, был такой Игорь — высокий молодой человек, который устраивал сеансы медитации для взрослых, как это называлось, в первой комнате. Встречала посетителей девушка по имени Элла, высокая брюнетка с каре, в мини-юбке. Спустя, допустим, неделю, все полностью менялось — появлялись новые люди, новые выставки. Например, приходишь, и неожиданно в конце коридора стоят огромные вырезанные из фанеры фигуры Джона Леннона, Будды, еще кого-то, все это подсвечено цветными лампами, ходят кришнаиты.

В девяностые годы еще не все коммунальные квартиры дома расселили, а в уже расселенные въезжали новые жильцы. Все метаморфозы с квартирой № 50, начиная с 1980-х годов, все творческие эксперименты и шумные мероприятия проходили на фоне непрекращающегося противостояния жителей дома с активистами булгаковского пространства, посетителями подъезда и квартиры. Жители вызывали милицию, закрашивали рисунки в подъезде, приходили скандалить и даже заливали квартиру с чердака пивом.

В 1999 году Мариэтта Чудакова пригласила литературное рок-кабаре Алексея Дидурова проводить в квартире регулярные концерты. И в первый же день возмущенные соседи вызвали милицию.

Из интервью с Алексеем Хегаем, тогда членом коллектива Алексея Дидурова, сейчас сотрудником музея М. А. Булгакова:

Помню, какое-то столпотворение. По коридору было невозможно пройти — люди стояли в очереди для того, чтобы попасть в самую последнюю комнату, где было представление, был концерт. Соседями была вызвана милиция. И каково же было удивление сотрудников, которые, придя по очередному вызову, — а обвиняли соседи в засилье сатанистов, наркоманов, фашистов и прочей нечисти, — увидели хорошую музыку, поэзию, чай, молодые интеллигентные лица.

Однажды в день рождения писателя жители повесили замок на входную дверь в подъезд, чтобы не пустить в квартиру работников Фонда Булгакова. Они взялись за руки и не давали никому спилить замок. Дети, которые жили в доме, вели себя иногда агрессивнее взрослых, кидались в посетителей камнями. Алексей Хегай вспоминал, что однажды в квартиру пыталась попасть туристка из Германии — в ее путеводителе булгаковский адрес значился, как одна из главных достопримечательностей города:

И она с благоговением приходит в этот дом. Прямо во дворе ее встречают крики. Женщина претерпевает нападки, в нее летят камни, на нее сыпятся проклятья из квартиры 49. В каком состоянии, как вы думаете, должен был человек прийти уже к дверям 50-й квартиры? Она преодолела полосу препятствий колоссальных, она прошла через все, весь ужас. Женщина с благодарностью переступает порог квартиры 50, она благодарит за так точно и интересно поставленную инсценировку. Она не может поверить, что это настоящие соседи, что это не актеры.

Рок-кабаре Алексея Дидурова. Поет Влад Борисов. Около 2000 года. Из личного архива Алексея Хегая

Несмотря на все трудности, люди шли туда нескончаемым потоком. Музыканты из коллектива Дидурова, так же, как и хиппи из булгаковского сквота, которые пытались спасти интерьеры в фасадной части дома, стремились хоть как-то поддержать мемориальную квартиру в нормальном состоянии.

Из воспоминаний Алексея Хегая:

Эти поэты приходили с гитарой, но брались сразу не за грифы, а за молоток, пилу, веник, делали то, что необходимо. Многие посетители «нехорошей квартиры» окунались в эту литературную среду, слышали современную поэзию, песню, вот было такое взаимное обогащение.

В 2000 году во дворе дома прошел праздник, посвященный 60-летию написания романа «Мастер и Маргарита». Спонсором выступила итальянская компания Ariston, которая выпустила в то время стиральную машину Margherita. В 2002 году начался долгожданный капитальный ремонт квартиры. Сотрудники Фонда Булгакова настояли на сохранении оригинальных межкомнатных дверей, которые до сих пор висят в музее. В 2004 году Александра Селиванова и Элина Гальцева открыли первую постоянную экспозицию в музее, посвященную столетию доходного дома Ильи Пигита. Сохранившиеся фрагменты лепнины из бывшей владельческой квартиры № 5 отреставрировали и закрепили в гипсовых панелях, экспонировались фрагменты обоев и оригинальные батареи, а также копии архитектурных чертежей планов дома.

Одна из комнат квартиры № 50 во время ремонта. 1990. Из фонда Музея М. А. Булгакова

В 2007 году в квартире № 50 учредили первый в России государственный музей М. А. Булгакова. Директором стала Инна Омаровна Мишина, многие годы до этого работавшая в Фонде Булгакова, а сейчас занимающая должность президента музея. В основу коллекции музея вошли мемориальные предметы, переданные племянницами Михаила Булгакова — Еленой Андреевной Земской и Варварой Михайловной Светлаевой. В 2009 году фонды музея пополнились предметами мебели и вещами из последней квартиры писателя в Нащокинском переулке, 3/5, которые передала семья Льва Кирилловича Тарасевича (Мишина И. О. «Из истории „нехорошей квартиры“ и дома Пигит». М., 2014. С. 19). Первой в истории официального музея стала выставка старых фотографий Москвы из коллекции Артема Аршаковича Задикяна. В 2010 году в музее создали постоянная экспозиция. Тогда же музей победил в конкурсе «Меняющийся музей в меняющемся мире» с проектом «Пятое измерение „нехорошей квартиры“»

Экспозиция 2004 года, посвященная столетию доходного дома Ильи Пигита. Из личного архива Александры Селивановой

В 2013 году директором музея назначили историка и журналиста Петр Владимировича Мансилья-Круза. С этого года начали проводить регулярные булгаковские фестивали на Патриарших прудах, а в музее появился научно-исследовательский отдел. В 2014 году музей запустил выставочный цикл «Слова и вещи: открытие коллекции». Для экспонирования предметов из фонда музея создали специальный зал-трансформер, в котором за три года провели более 20 выставок.

В 2014 году в музее началась исследовательская работа по истории дома № 10. Результатом стали две выставки, сайт dom10.bulgakovmuseum.ru и книга. В одной из комнат музея — как раз в той, которую в 1984 году Наталья Романова сумела выделить для свободного посещения, и где двадцать лет спустя открылась экспозиция, посвященная истории дома, — с 2015 года демонстрируется интерактивный макет дома, созданный художником Анной Румянцевой. В 2016 году музей получил в свое распоряжение первый этаж дома № 35а на Большой Пироговской, включая квартиру, где с 1927 по 1934 год жил Михаил Булгаков. В мае в юбилей М. А. Булгакова (125 лет со дня рождения) квартира на Пироговской открылась для публики выставкой «Рукописи не горят», на которой экспонировались, в том числе, сохранившиеся страницы первой редакции «Мастера и Маргариты». В конце 2016 года музею передали бывшую мастерскую № 40 художника Петра Петровича Кончаловского на четвертом этаже дома. Проект музея по созданию мемориальной экспозиции в мастерской выиграл конкурс «Меняющийся музей в меняющемся мире». Сейчас музею принадлежит еще и квартира № 51, напротив булгаковской № 50.

17 июля 1944 года пленные немцы прошли маршем от стадиона «Динамо» по Ленинградскому шоссе и Первой Тверской-Ямской, а на площади Маяковского повернули на Садовое кольцо.

Из воспоминаний Вячеслава Жигарева (1938 г. р.) жителя квартиры № 17:

Из окна смотрели с третьего этажа. Много немцев шло. У нас сосед Белов был уже демобилизован. Он вернулся с войны без ноги. Так он выставил свою культю и как автоматом — ту-ту-ту-ту — по колонне.

Марш пленных немцев по Москве. Слева виден дом № 10 на Большой Садовой. 17 июля 1944 года. Из коллекции А. А. Задикяна

В 1946–1947 годах в доме в подвалах оборудовали картофелехранилище, и одно время там работали пленные немцы. Дети из дома носили им черный хлеб, а немцы взамен вырезали из доски парабеллумы и самолетики.

После войны стали повсеместными мальчишеские драки между разными дворами. Ребята из дома № 10 больше всего враждовали с жителями «дома Волоцких» (комплекса доходных домов А. А. Волоцкой по адресу Большой Козихинский, 28–30). Вячеслав Жигарев из квартиры № 17 и Георгий Вартанов (1948 г. р.) из квартиры № 7 вспоминают, что по дороге в школу № 112 в Большом Козихинском у них часто случались стычки с мальчишками из «дома Волоцких». Елена Карельская (1945 г. р.) из квартиры № 31 рассказывает, что игры того времени включали импровизированную перестрелку с выкриками: «Хенде хох!» («руки вверх», с немецкого — прим. редакции).

Практически все вспоминают, что в коммунальных квартирах жили дружно: присматривали за соседскими детьми, устраивали совместные праздники, кукольные спектакли. Дети катались по огромным коридорам коммуналок на велосипедах, играли в прятки по всей квартире, выбегали на черный ход, а оттуда — беспрепятственно в чужие квартиры. Все жители квартиры дежурили по очереди: натирали щеткой паркетные полы в коридоре и прихожей, мыли санузел.

Во дворе дома и между домом и Военно-политической академией были грядки и клумбы, за которыми следили дети. Помогала им выращивать цветы Марианна Ильинична Сакизчи — дочь бывшего управляющего дома Ильи Вениаминовича Сакизчи. Приметами того времени были старьевщики, точильщики и молочницы. Старьевщики, чаще всего татары, регулярно заходили во двор дома и кричали: «Старье берем!». Вокруг точильщиков выстраивалась очередь с ножами, ножницами и даже мясорубками. Молочницы с полными бидонами приходили пешком с Белорусского вокзала.

Черный ход был не только пространством для игр и альтернативным способом попасть в квартиру: на черной лестнице в 1940–1960-е годы стояли бочки с органическими помоями, которые специальная служба забирала для подмосковных колхозов.

Дом в послевоенное время был перенаселен. Многие жили в полуподвальных помещениях. Мария Другова из квартиры № 12 вспоминала, что в 1950-е годы под лестницей в подъезде спала семья работницы табачной фабрики «Дукат». В 1960-е годы началось расселение коммунальных квартир, достигшее своего пика в 1970-е. Если в 1944 году в доме проживали 767 человек, то в 1978 году — уже 355. Люди получали квартиры как на окраине города, так и поблизости, на северо-западе, по Замоскворецкой линии метрополитена.

В 1918 году доходный дом Пигита национализировали и превратили в рабочую коммуну треста «Мосполиграф». Дом-рабкоммуна заселили работниками московских типографий. Из повести С. Г. Тадэ:

Въезжают большими семьями, со стариками, с детьми; с сундуками, узлами, корытами. Большие перины, пузатые комоды, самовары, цветы в горшках: фикусы, фуксии, герань, столетник. Ломовики и тележки заполняют двор. Подъезды распахнуты — под двери положены кирпичи. Ноги — большие и маленькие, топчут лестницу вверх и вниз, роняя по пути плохо увязанные пожитки Сакищи (первое время после революции И. В. Сакизчи оставался управляющим дома — прим. редакции) бегает из подъезда в подъезд. Смотрит, чтобы не покорябали стены шкафами, не выбили бы стекла, стекла — что, вставить можно, не отбили бы края каменных ступеней.

В мае 1922 года, несмотря на протесты отдельных жильцов, анонимную жалобу и последовавший за ней визит специальной инспекции, дом передали в эксплуатацию новому жилищному товариществу. Первым председателем правления жилтоварищества стал житель квартиры № 13 Иван Павлович Морозов, заведующий печатным отделом типолитографии Наркомзема. Жилтоварищество было обязано следить за эксплуатацией дома, ремонтировать помещения и благоустраивать дворовую территорию, и главное — взимать арендную плату. Согласно договору, все домовые конфликты должны решать в Народном суде по месту нахождения жилтоварищества (ЦГА Москвы. ОХД после 1917 года. Ф. 2433. Оп. 3. Д. 725. Л. 1, 1 об).

Билет члена Жилтоварищества Николая Тимофеевича Захарова из квартиры № 25, выдан в 1924 году. Из личного архива внучки Николая Захарова Любови Павловны Чурилиной.

Рабочий клуб, столовая и библиотека

В начале 1920-х годов на втором этаже в квартире № 37, где до революции располагалось общежитие Высших женских курсов Герье, открыли рабочую столовую. Там же, при столовой, появились библиотека и клуб. Из повести С. Г. Тадэ:

Готовить должны все хозяйки по очереди. Посуду выделили — кто, что смог. Кто тарелки, кто кастрюли. Сбили скамьи, столы. Понавесили длинные кумачевые полотнища с лозунгами, тщательно выписанными разведенным мелом. Без них клуб не клуб. А для библиотеки — понатаскали книг видимо-невидимо из брошенных квартир.

С 1922 года в условиях НЭПа на месте рабочей столовой открыли кондитерскую «Меланж». Ею руководил тбилисский армянин Григорий Исаакович Карджардусов («Вся Москва», 1923 год), упоминаемый в списках жителей на 1924 год под фамилией Каджардузов. Он жил в квартире № 46, объединенной с квартирой № 37, вместе с молодой женой Марией Алексеевной.

Из документов середины 1920-х годов становится ясно, что клуб уже находился в одной из комнат бывшей владельческой квартиры № 5 (ЦГА Москвы. ОХД после 1917 года. Ф. 2433. Оп. 3. Д. 725. Л. 122 об). Вероятно, после закрытия столовой, жилищное товарищество решило переместить клуб в новую квартиру. В 1923 году клуб взял напрокат у Музторга пианино, потом в нем установили радиоприемник, а работники провели футбольный матч между жителями дома. Из акта инспекции МУНИ от 3 декабря 1924 года: «Домовладение производит хорошее впечатление. Правление рабочего Жил. Т-ва заботится не только о благоустройстве дома, но и культурно-просветительном развитии живущих путем создания рабочего клуба в одной из квартир и вовлечением живущих в кружковые занятия» (ЦГА Москвы. ОХД после 1917 года. Ф. 2433. Оп. 3. Д. 725. Л. 49 об). Из документов 1927 года известно, что при клубе действовал драмкружок, которым руководил житель квартиры № 34 Артур Борисович Манасевич (ЦГА Москвы. ОХД после 1917 года. Ф. 2433. Оп. 3. Д. 725. Л. 184), непродолжительное время, в 1924 году, сосед Михаила Булгакова и его жены.

Жители дома в 1920-е годы

«Во всех 75 квартирах оказался невиданный люд», — писал Булгаков о превращении бывшего доходного дома в «рабкоммуну» в рассказе 1922 года «№ 13. Дом Эльпит-Рабкоммуна». В 1920-е годы в коммунальных квартирах дома селились рабочие, в первую очередь сотрудники московских типографий, а также работники фабрики «Дукат», продавцы, уборщики, портнихи, слесаря и многие другие. В 1921 году в квартиру № 50 въехал Михаил Булгаков со своей женой Татьяной Лаппа. Здесь они прожили почти три года.

В начале 1920-х годов на Большую Садовую, 10 вселились жители,  которые прожили в доме до расселения коммуналок в 1960–1970-е годы. Например, с 1921 года в доме жила семья электрика Театра оперетты Емельяна Бочкова и швеи Акулины Шелеповой. Двумя годами ранее в дом въехала Мария Васильевна Королева с детьми, приемщица типографии Виноградова и Ковыкова. Места всем не хватало, людей селили в полуподвальные помещения, а комнаты делили перегородками. В бывшем зале домовладельческой квартиры в трех помещениях проживали три семьи. В 1923 году в доме жили 593 человека.

Далеко не все прежние арендаторы выехали из дома после революции 1917 года: многие остались и были уплотнены. Практиковалось и самоуплотнение. К отоларингологу Андрею Соколову в квартиру № 31 переехал из Тамбова брат с семьей. Квартира № 7 с 1920-х годов была практически полностью заселена представителями многочисленной армянской семьи Вартановых. А семья Манасевичей из квартиры № 34 решила проблему неизбежного уплотнения, пригласив к себе в 1924 году Михаила Булгакова с женой, а в 1925 году интеллигентных братьев Захаровых.

Не все жители дома теснились в коммуналках. Отдельные квартиры и помещения жилищное товарищество сдавало в аренду. С 1922 года в квартире № 28 жила семья Суходревов — бухгалтер Сергей Михайлович Суходрев (1880–1939), его жена Ольга Даниловна Суходрев (1878–1931), две их дочери и подруга семьи Елена Дмитриевна Зубцова. Сергей Михайлович закончил Московское коммерческое училище. С 1918 года он несколько лет работал бухгалтером на красильной фабрике в Павшине (сейчас часть Красногорска). Его жена Ольга Даниловна до революции руководила любительской театральной студией, в которой занимались московские гимназистки. Суходревы ежегодно платили жилищному товариществу 1700 рублей. Однако в 1925 году Сергея Суходрева арестовали за «растрату и неплатеж за квартиру». Скорее всего, этот конфликт был улажен и долг выплачен, так как Суходревы съехали с Большой Садовой на Покровку только в 1929 году.

Квартиру № 12 с 1923 года арендовал бывший виленский мещанин Ефим Михайлович Гордон (1886–1960). Договор с жилтовариществом был заключен на три года (ЦГА Москвы. ОХД после 1917 года. Ф. 2433. Оп. 4. Д. 725. Л. 137). Аренда квартиры стоила 350 червонцев «въездных», а затем 180 рублей золотом в месяц, включая оплату отопления (с 1 октября по 1 апреля). Кроме этого Ефим Михайлович обязался за свой счет отремонтировать квартиру. За это жилтоварищество не могло уплотнять Гордона. Тогда же часть полуподвальных помещений сдали некоему торговцу Аветисянцу при условии незамедлительной выплаты 2400 рублей.

Отопление дома полностью оплачивали из доходов от обеспеченных арендаторов, а с жителей коммунальных квартир денег за обогрев не брали. Однако в 1925 году дому потребовался ремонт стоимостью в 7000 рублей, и МУНИ потребовало от жилтоварищества впредь взимать с жителей плату за отопление, а также указало на «непонимание рабоче-жилищного вопроса», выражающееся в сдаче «хороших квартир нетрудовому элементу», когда «не все рабочие были удовлетворены хорошей площадью» (ЦГА Москвы. ОХД после 1917 года. Ф. 2433. Оп. 4. Д. 725. Л. 189).

Среди жителей дома 1920-х годов выделяются актриса Театра Мейерхольда Ольга Феофановна Соченкова; переводчик и драматург, автор довоенной версии песни «Синий платочек» Яков Маркович Галицкий; один из основоположников русского детского театра Валентин Сергеевич Колесаев; театральный художник Георгий Богданович Якулов; доктор Георгий Христофорович Татевосян-Тадэ.

В начале 1920-х годов в квартиру № 19 въехал выдающийся советский энергетик Александр Васильевич Винтер. Он родился в Гродненской губернии в 1878 году в немецкой лютеранской семье, поступил на механическое отделение Киевского политехнического института, откуда был выслан за революционную деятельность в Баку. Впоследствии Винтер работал в Обществе электрического освещения 1886 года, а после революции стал начальником строительства Шатурской электростанции, в 110 километрах от Москвы. В 1925 году Шатурскую электростанцию ввели в строй и Винтер стал ее директором. 7 февраля 1927 года Винтера бназначили главным инженером, а вскоре начальником Днепровского гидроузла. Скорее всего, Винтер выехал из дома на Большой Садовой в тридцатые годы, потому что в списке жителей за 1940 год он уже не значился.

Семья Машистовых

В 1914 году после смерти мужа в квартире № 25 поселилась Александра Семеновна Машистова (1874 — не позднее 1944 года) — вдова директора типографии Ивана Машистова. Иван Михайлович Машистов (1851–1914) числился подольским купцом и московским потомственным почетным гражданином, носил звание действительного статского советника. Он жил в собственном доме по адресу Большая Садовая, 23 (дом не сохранился) — напротив доходного дома Пигита. Машистов был учредителем и директором-распорядителем «Товарищества типо-литографии И. М. Машистова». Типография печатала альбомы по искусству, журналы, исторические книги, а во время Первой мировой войны — патриотические плакаты. Брат Ивана Машистова, Евгений Михайлович, заведовал складом типографии, а другой брат, Михаил Михайлович, числился членом правления товарищества.

После смерти мужа Александра Семеновна проживала в квартире № 25 вместе со своими детьми от первого брака — Борисом Алексеевичем Воробьевым (1892 г. р.) и Марией Алексеевной Воробьевой, в замужестве Васильевой (1892 г. р.), а также с несовершеннолетними детьми Ивана Машистова — Зоей и Алексеем, опекуном которых она была назначена. На содержание детей Александра Семеновна получала от типографии ежемесячно 100 рублей.

После революции бывшая типография Ивана Машистова стала литографией профтехнической школы им. Борщевского треста «Мосполиграф». В 1918 году для проживания московских типографских работников приспособили бывший доходный дом Пигита, сделав его рабочей коммуной. Семья Воробьевых-Машистовых продолжала жить в квартире № 25 до 1960-х. В 1920-е годы вместе с ними проживала их прислуга Ксения Максимова. В первые послереволюционные годы, пока старший сын Борис был в немецком плену, Александра Семеновна «занималась пошивкой белья и платья» (ГА РФ. Ф. А5248. Оп. 14. Д. 7260. Л. 9 об). Их квартиру уплотнили, и в нее въехали литографский переводчик Алексей Дмитриевич Никитушкин и уборщица на Московских военно-политических курсах Прасковья Григорьевна Гусева. В 1919 году к Машистовым подселили братьев Захаровых — Иван Тимофеевич работал литографским печатником Профтехшколы, а Николай Тимофеевич — переводчиком штаба Рабоче-крестьянской Красной армии.

В 1920-е годы Александру Семеновну как «вдову бывшего фабриканта» лишили избирательных прав. В 1930 и 1935 годах семья направляла ходатайства на восстановление Машистовой в избирательных правах. Оба раза Александре Семеновне отказывали. Тогда ее сын Борис Алексеевич Воробьев, уже старший научный работник Научно-исследовательского института полиграфпромышленности, обратился напрямую к председателю ЦИК СССР Михаилу Ивановичу Калинину. В качестве одного из аргументов он писал: «Происходит она из семьи крепостного крестьянина, ее ремесло — портниха. До второго замужества мать зарабатывала средства к существованию собственным трудом» (ГА РФ. Ф. А5248. Оп. 14. Д. 7260. Л. 9 об). В январе 1936 года Александру Семеновну восстановили в избирательных правах.

Сам Борис Алексеевич Воробьев еще до революции изучал в Германии литографское дело, с 1914 года заведовал граверной мастерской в литографии Машистова. Во время Первой мировой войны попал в плен. Впоследствии работал в военкомате, а с 1920-х годов вернулся в свою профессиональную сферу — типолитографскую.

Жители дома в 1930-е годы

Население дома продолжало быстро увеличиваться. Если в 1923 году в доме проживали 593 человека, то в 1944 году — уже 767. В 1932 году в квартиру № 47 въехала семья Воложинских. Зиновий Львович Воложинский (1888–1960) работал главным инженером на Московской государственной фабрике целлулоидных изделий «Заря». Вместе с ним в квартиру въехали его жена — врач Элла Григорьевна Закс (1895–1972) и дочь Изабелла (1924–2008), тоже впоследствии ставшая врачом.

В 1937 году в одну из комнат квартиры № 7 въехала армянская семья Бархударянов. Ашхен Бегляровна (1893–1969) и Александр Барсегович (1889–1975) приехали из Еревана вместе со своим сыном Левоном (1918–2017). Александр Бархударян был корреспондентом Центрального комитета Коммунистической партии Армении, писал статьи на армянском и русском языках, переводил армянскую литературу.

С 1934 года в доме проживал актер Иван Агейчиков (1892 г. р.). С 1937 года и до сих пор мастерскую № 36 занимают представители династии скульпторов Рукавишниковых.

«Большой террор» не обошел стороной и дом № 10. Троих жителей расстреляли в 1937–1938 годах: Анну Пигит из квартиры № 5 — племянницу домовладельца Ильи Пигита, бывшая эсерка, а с 1930-х годов научный сотрудник Государственного архива феодально-крепостнической эпохи и экскурсовод в Музее каторги и ссылки Общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев; проживавшая в той же квартире № 5 Анастасия Биценко — ректор Высшего кооперативного института, а впоследствии пропагандист на швейной фабрике; Франц Снешко из квартиры № 30 — заместитель директора московского завода «Парострой». Еще один житель квартиры № 5, электрик Театра оперетты Емельян Бочков был арестован по доносу соседей. Умер в лагере арестованный в 1938 году Ефим Куликов из квартиры № 51 — ответственный дежурный тюремного отдела Московского уголовного розыска.

В Центральном городском архиве сохранилась подробная опись владения Ильи Пигита на Большой Садовой с оценкой доходности за 1914 год (ЦГА Москвы. ОХД до 1917 года. Ф. 179. Оп. 63. Д. 444). Опись составили работники Московской городской управы, чтобы выяснить чистый доход от владения и обложить дом Пигита налогом. Обычно опись проводили раз в год, но могли и чаще, если владельцу требовалась переоценка имущества в связи с перестройкой отдельных сооружений, новым строительством в границах владения или переходом нежилых помещений в разряд жилых. Налог на доход домовладельца постоянно рос. К тому же имущество облагали налогом дважды: Илья Пигит должен платил в казну налог на весь дом и отдельно на свою квартиру № 5.

В 1914 году валовый годовой доход от дома на Большой Садовой составлял 67 643 рубля (102 миллиона рублей в ценах 2016 года). Чистый доход с вычетом всех расходов насчитывал 44 721 рублей (67 миллионов рублей в ценах 2016 года), на 300 рублей меньше, чем в 1913 году. Снижение чистого дохода связано с ростом расходов. Основную часть расходов составляли так называемые «общие», или постоянные и обязательные для каждого домовладения: зарплата управляющему и дворникам, расходы на освещение дворов, на текущий ремонт и очистку дымовых труб, на капитальный ремонт, на вывоз снега и мусора. К общим расходам причислялся и недобор доходов в случае простоя помещений без арендаторов.

Илья Давидович тратил около десяти тысяч рублей в год на «особенные» расходы. К ним относились зарплата ночным сторожам и швейцарам (в доме работали четверо), страхование, расходы на водоснабжение, отопление, освещение парадных и черных лестниц, содержание тротуаров, домовых фонарей и общего телефона. Домовладелец обязан был очищать улицы и тротуары. Дворники подметали тротуары в шесть утра летом и в восемь утра весной и осенью, зимой очищали их от снега и льда и посыпали песком. Запрещалось посыпать тротуары солью, сваливать сор в реки и канавы, перекидывать грязь и лед на бульвары и через заборы на территорию соседних домовладений.

В доме Пигита дворницкая, прачечная и камера для отопления находились в одном полуподвальном помещении. Дворники не только следили за порядком во дворе и убирали тротуары, но и посменно дежурили днем и ночью на своем участке улицы для поддержания общественной безопасности. Дворники подчинялись местной полиции. Участковый пристав мог даже потребовать уволить дворника и домовладелец был обязан это сделать в течение трех суток. Каждый дворник имел свисток и шапку с бляхой и в случае происшествия должен был свистеть и звать на помощь дворников из соседних домов. Дворники знали всех жильцов и сообщали участковому «о каждом укрывающемся или ночующем в доме лице, не принадлежащем к числу домовых жителей» (Справочник домовладельца города Москвы. Настольная книга для домовладельцев, управляющих и арендаторов домов. М., 1913. С. 71). Согласно постановлению генерал- губернатора от 1889 года (Справочник домовладельца города Москвы. Настольная книга для домовладельцев, управляющих и арендаторов домов. С. 72), у ворот дома (в случае с домом Пигита у арочного проезда) должна была висеть «доска, покрытая черною краскою» с номерами квартир и фамилиями съемщиков.

В описи домовладения Ильи Пигита за 1914 год, составленной Московской городской управой, наибольший интерес представляет список фамилий арендаторов. Это основной источник сведений о дореволюционном населении дома. В 1922 году в квартире № 50,  в дворовом корпусе на четвертом этаже, Михаил Булгаков написал рассказ «№ 13. Дом Эльпит-Рабкоммуна». Домовладелец Пигит в нем назван Эльпитом, а управляющий Сакизчи получил фамилию Христи. Писатель красочно обрисовал дореволюционную жизнь дома:

И до самых верхних площадок жили крупные массивные люди. Директор банка, умница, государственный человек с лицом Сен-Бри из «Гугенотов», лишь чуть испорченным какими-то странноватыми, не то больными, не то уголовными глазами, фабрикант (афинские ночи со съемками при магнии), золотистые выкормленные женщины, всемирный феноменальный бас-солист, еще генерал, еще… И мелочь: присяжные поверенные в визитках, доктора по абортам.

Булгаков приехал в Москву только в 1921 году,  и не застал дореволюционную жизнь в доме на Большой Садовой, хотя с описанием жильцов почти что угадал. Пятикомнатную квартиру № 7 на четвертом этаже, которая выходила окнами на Большую Садовую, арендовал хоть и не директор банка, но тоже вполне обеспеченный сотрудник Банкирского дома «Братья Джамгаровы» Багдасар Артемьевич Вартанов. Фабрикантов, согласно описи 1914 года, было двое — сам домовладелец Илья Пигит и потомственный почетный гражданин, директор Товарищества льнопрядильной и полотняной фабрики Демидова Анатолий Петрович Коновалов из квартиры № 29. «Бас-солиста» среди жителей дома не было, зато квартиру № 20 арендовала бывшая оперная певица Евгения Львовна Львова-Шершеневич, мать поэта Вадима Шершеневича. Вместо генерала в квартире № 4 жил полковник первой гренадерской дивизии Андрей Владимирович Кисляков, который погиб на войне в 1915 году. Присяжных поверенных, действительно, было в доме до революции немало. Например, потомственный дворянин Лев Моисеевич Кананов числился помощником присяжного поверенного. Он проживал в квартире № 6 вместе с врачом Георгием Моисеевичем Канановым, работавшим в Детской больнице имени М. А. Хлудова, и Моисеем Ильичом Канановым, который торговал русскими винами на Солянке в доме Расторгуева. Квартиру № 8 занимали Владимир Люцианович Вильмер — коллежский секретарь, присяжный поверенный, член Елизаветинского благотворительного общества, и его жена Мария Васильевна Вильмер. Владимир Люцианович входил в канцелярию совета при Елизаветинском благотворительном обществе, которое помогало бедным семьям и сиротам. Квартиру № 18 арендовал присяжный поверенный Лазарь Семенович Гольдберг с женой Малкой Борисовной. Помощником присяжного поверенного числился и немец Альберт Германович Болин из квартиры № 25, проживавший с матерью Изабеллой Францевной и братом Александром. Присяжный поверенный Сергей Николаевич Георгиевский занимал квартиру № 27, а помощник присяжного поверенного Лев Моисеевич Якуб — квартиру № 11.

Не ошибся Булгаков и с «доктором по абортам»: квартиру № 32 арендовала акушерка-гинеколог Мария Семеновна Харазова-Кригсгабер. Она упоминается в специально изданной в 1914 году брошюре в списке врачей, работающих в Москве в военном режиме; где отмечено, что она принимает пациентов на дому с 16 до 19. В доме арендовали квартиры и другие врачи, многие из которых занимались частной практикой. Мина Григорьевна Якуб из квартиры № 11 работала ординатором в Московской глазной больнице, которая находилась неподалеку в Мамоновском переулке. Педиатр Лев Борисович Гинзбург принимал ежедневно с 13 до 17 в квартире № 16, а отоларинголог Андрей Андреевич Соколов работал на дому в квартире № 31 по вторникам, четвергам и субботам. В доме проживали два стоматолога — Анна Семеновна Тинкер из квартиры № 19 и Константин Иванович Курошев из квартиры № 26. Анна Тинкер (1886 г. р.), родилась Томской губернии (ГА РФ. Ф. А390. Оп. 24. Д. 4166), упоминается Андреем Белым в третьей части мемуарной трилогии «Между двух революций» (1934). Писатель называет ее «барышней-устроительницей лекций и вечеров» от большевистской организации: «Уже поздней в памяти моей вырастает квартира А. С. Тинкер, в которой не раз я бывал (Триумфальная-Садовая, дом Пигит), зная, что квартира — ход в нелегальную катакомбу». Квартира Тинкер находилась на третьем этаже, поэтому не совсем ясно, как она могла вести в катакомбу. Впоследствии Анна Тинкер вышла замуж за революционера Владимира Бонч-Бруевича. Квартиру № 42 арендовал помощник аптекаря Александр Моисеевич Фридман.

Четырех-, пяти- и шестикомнатные квартиры арендовали состоятельные московские семьи. Наиболее дорогими были квартиры в фасадной части — годовой доход домовладельца с одной такой квартиры оценивался в среднем в 1600 рублей (2,5 миллиона в рублях 2016 год). Парадные комнаты (гостиная, зал, кабинет) располагались анфиладой вдоль уличного фасада. Спальни чаще всего были изолированными и окнами выходили во двор. Второй и третий этажи считались лучшими для проживания. В самой дорогой квартире дома, сдача которой могла бы принести годовой доход в 4200 рублей (6,3 миллиона в рублях 2016 года) жил Илья Пигит. Она находилась в фасадной части на третьем этаже.

До революции в шестом подъезде дома в девяти квартирах располагалось общежитие Московских высших женских курсов Владимира Герье. Курсы работали с 1872  до 1918 года. После этого на их базе создали, так называемый Второй МГУ, после реорганизации в 1930-м — Московский государственный педагогический институт, с 1990-го университет. В доме на Большой Садовой курсистки жили в квартирах 37, 46 и 47 на втором этаже, 48 и 49 на третьем и 41, 50 и 51 на четвертом. Общежитие было рассчитано на 61 место. В адресно-справочной книге «Вся Москва» за 1917 год отмечается:

В общежитии имеется 11 одиночных комнат, 23 двойных и 2 комнаты, где могут поместиться по три живущих. Плата назначена по 155 рублей в каждое учебное полугодие, с каждой живущей, которая помещается в двойной комнате и по 170 рублей с живущей за одиночную комнату за полное содержание. Живущая получает помещение с отоплением, освещением и прислугою, стол, состоящий из утреннего чая, завтрака, обеда и ужина; в общежитии имеются три приемных комнаты, ванные, рояль, телефон, небольшая библиотека научных пособий; при нем состоит врач.

Центральная часть дома, парадный фасад которой выходит во двор занимали художественные мастерские, или, как указано в описи 1914 года, «студиями». До революции студию № 36 на втором этаже арендовал художник и управляющий Московской конторой императорских театров и императорских театральных училищ Николай Константинович фон Бооль (1860–1938). Студию № 38 на третьем этаже занимал меценат, коллекционер русского и западного искусства, редактор-издатель журнала «Золотое руно» Николай Павлович Рябушинский (1877–1951), а после него — некоторое время — художник Пётр Петрович Кончаловский (1876–1956), с 1914 года — балерина Инна Чернецкая. После, Кончаловский переехал в студию № 40 на четвертом этаже, которую до 1917 года арендовала некая художница Паншина. Помещения для художественных мастерских в доходных домах были распространены в начале XX века. Студии имелись в доме страхового общества «Россия» на Сретенском бульваре, в доме Перцова на Пречистенской набережной, в доходном доме Московского училища живописи, ваяния и зодчества (Мясницкая, 21, строение 5) и многих других.

Проект оформления уличного фасада дома Пигита разработал архитектор Антонин Аристархович Милков. Известно, что Милков родился в 1868 году в семье титулярного советника в Ярославле, в 1889 году поступил в Училище живописи ваяния и зодчества в Москве. В личном деле Антонина Аристарховича написано, что студентом он жил в общежитии на Большой Дмитровке, сильно бедствовал и часто болел (РГАЛИ. Ф. 680. Оп. 2. Д. 918).

Дом состоит из двух корпусов: пятиэтажного фасадного и четырехэтажного дворового. На парадном фасаде, выходящем на Большую Садовую, спроектировали пять эркеров — три высоких по середине и два небольших по бокам. Выразительно нарисованы нижние части эркеров, служащие козырьками над балконами и входами (Нащокина М. В. «Московский модерн». М., 2005. С. 350). Фасад декорирован спиралевидной лепниной и изображениями вьющихся растений. По верхнему, пятому этажу под карнизом идет майоликовая лента. Завершенность и устремленность вверх композиции придают три аттика — полуэтажи на крыше здания. Декор дворовых фасадов не так выразителен. Корпус художественных мастерских украшали два лепных венка, к сожалению, не сохранившиеся до наших дней.

Вид на корпус художественных мастерских. 1920-е годы. Из коллекции Артема Задикяна

Отделку внутренних помещений фасадной секции практически полностью уничтожили в 1990-е годы. Частично сохранился лепной растительный декор вестибюля первого подъезда, напольная плитка и лестничные ограждения.

Самой роскошной квартирой в доме — владельческая № 5 располагалась в левой части фасадного корпуса на третьем этаже. Парадные помещения выходили окнами на Садовое кольцо, спальни, кухня и комната прислуги — во двор. Все парадные комнаты были выполнены в разных стилях. Наибольшей вычурностью отличался кабинет Ильи Пигита: обои из картона, стилизованные под крокодиловую кожу, на кессонированных потолках лепные изображения орла, павлина и утки, напоминающие не гипсовый декор, а резьбу по дереву. Гостиная была украшена барочной лепниной, в оформлении выделялся десюдепорт (декоративная композиция над дверью). Столовую спроектировали в стиле модерн, а зал получился неоклассическим.

Во всех подъездах, в том числе и дворовых, сохранились оригинальные лестничные ограждения и метлахская плитка на полу. Кое-где еще стоят оригинальные деревянные окна. В фасадной части дома ни в одной из квартир первоначальный декор не сохранился, но в дворовых корпусах есть квартиры, где до сих пор можно увидеть дореволюционный паркет, межкомнатные двери и лепной потолочный декор. В нескольких квартирах сохранились стеклянные двери с изображениями цапель.