Жеребцовы прожили в квартире № 53а до 1958 года, когда переехали в квартиру № 45, находившуюся на первом этаже того же подъезда. В 1961 году Мария Петровна переселилась в квартиру № 49, находившуюся на третьем этаже. В 45-ой остались ее дочь и внучки.
Георгий и Мария родились в Тамбовской области (тогда Воронежская), по рассказам их дочери Анны, в одном селе Новокленское. Оба происходили из крестьян.
Анна Георгиевна Жеребцова, дочь Георгия Ивановича и Марии Петровны, родилась в 1925 году. В начале 1950-х годов она вышла замуж за военнослужащего Валерия Васильевича Костылева. У них родились две дочери — Елена (1953 г.р.) и Ольга (1954 г.р.). Анна Георгиевна вспоминала о том, что каждый Новый год во дворе устанавливали ёлку, на которую вешали украшения — мишуру и флажки. До 1932 году на Большой Садовой была открыта церковь Святого Ермолая. Туда ходила мать Анны Георгиевны Мария Петровна. А после того, как церковь разрушили, на том месте долгое время ничего не строили, и когда котлован заливало водой, местные мальчишки плавали по нему на плотах. Во время войны жители дома прятались от бомбежек на станции метро «Маяковская». Домовое бомбоубежище было оборудовано в квартире Жеребцовых. Анна Георгиевна вспоминает, что иногда туда из мастерской № 40 приходила жена Михаила Петровича Кончаловского испанка Эсперанса.

Воспоминания сестер Елены Валерьевны (1953 г.р.) и Ольги Валерьевны (1954 г.р.) Костылевых о жизни дома в 1960–70-е годы

О детстве в квартире № 45
Однажды мы с сестрой устроили танцы на окне квартиры № 45. Когда мама увидела, ей стало дурно, потому что можно было свалиться. Мама наказала за это дело. Так как квартира находилась на первом этаже, помню, что нам все стучались в стенку. Никто не звонил в дверь, все стучались в стенку.

Мария Петровна Жеребцова с внучкой Еленой во дворе дома 10. Конец мая 1954 года
Фотоальбом: квартиры № 53а, 45, 49. Семейные фотографии Жеребцовых-Костылевых

В большом коридоре нашей квартиры мы играли — все было в нашем распоряжении. Нам, детям, разрешали многое делать, потом родители убирали все это. Я даже помню, мы решили устроить костер. Но, хватило ума взять таз, а не просто так на полу. На паркете мы чертили классики. Как сейчас помню. Играли, когда была плохая погода. На улицу не пойдешь, расчерчено прямо в квартире. Но мел хорошо стирается.
Мне было лень подниматься в квартиру, и я стала лазить по трубе и в окно, а еще лучше спускаться. Один раз папа увидел и говорит: «Что ж ты делаешь? Ты же показываешь людям, как к нам пробраться» Мы же уходили — окна настежь. Один раз мне попало действительно серьезно, потому что мои одноклассники, когда я училась в 7 классе, мне ко дню рождения подарок принесли. У меня этот мишка жив до сих пор. Вася его зовут. Я прихожу домой, а у меня подарки, цветы в комнате. Спрашиваю у соседей — нет, никто не приходил. А потом они мне сказали, что одноклассники залезли по трубе и окна прикрыли. И от папы мне очень сильно попало тогда.

Дети во дворе дома. Начало 1960-х годов
Фотоальбом: квартиры № 53а, 45, 49. Семейные фотографии Жеребцовых-Костылевых

На черных ходах мы играли в прятки. Во дворе — в игру ляги. Нужно было бросать мяч о стену, он отскакивал, и нужно было через него прыгать. Стена, где был гараж, была для этого замечательной — там до высоких окон было недостать.
Во дворе маленькие катались на велосипедах. Помню, мне было лет пять, и я ехала, а навстречу мне качался-шел наш сосед пьяный. И я его в стену гаража впечатала. Он качался из стороны в сторону, и я не знала, в какую сторону ехать.

Сестры Елена и Ольга Костылевы во дворе дома. Начало 1960-х годов
Фотоальбом: квартиры № 53а, 45, 49. Семейные фотографии Жеребцовых-Костылевых

Семьдесят с лишним лет в доме не было ни одного капитального ремонта. И когда начали где-то лопаться трубы, оказалось, что никто не знает, где искать. Представляете, перерывали все Садовое кольцо. И к нам во двор приезжали поливальные машины, которые давали воду. Представляете, сколько коммуналок, сколько воды надо! Когда не было воды в доме, мы ходили в Военную академию имени Ленина (Большая Садовая, 12), а также в туалет сада Аквариум.

О саде Аквариум
После Нового года в Аквариуме, где продавали елки, остались ветки. И мы там играли с ними, играли на столько, что забыли обо всем. Мама тогда нас потеряла. Я еще помню, перчатки были все мокрые, у нас с сестрой были цыпки. Жуткие. Мама их выводила. Там еще была летняя читальня — будочка стояла. Летом можно было прийти, взять книжку там и сидеть читать в саду.

О Военно-политической академии (Большая Садовая, 12)
Так интересно было наблюдать, как курсанты тренируются, готовятся к параду. Вот сядешь на окошко — они поднимают одну ногу, выпрямляют и держат пока идет барабанная дробь. И думаешь: «Боже, они же помрут сейчас». Так это было любопытно. Мы играли на черном ходу и во дворе, граничащем с академией. Наш мяч постоянно перелетал через забор. И мы кричали: «Дяденьки военные, дайте, пожалуйста!». И они кидали. В академии устраивались концерты и показывались фильмы. И нам бесплатно давали билеты. Там был старый актовый зал, красивая сцена. Все было так здорово. Людям это нравилось, все за счастье считали ходить туда и смотреть кино. Я тогда училась в начальных классах.

О жительнице квартиры № 5 Акулине Ивановне Шелеповой (1897 г.р.), проживавшей в квартире с 1921 года и работавшей штопалкой на дому
Акулине Ивановне мы приносили чулки петли поднимать. Ну мы её Лина Ивановна звали. У нее еще большой балкон выходил на Садовое. Вы даже понять не можете, что такое поднимать петли. В наше время, когда всё было в дефиците, были специальные крючки. Если спущена стрелка, даже в городе Москве были специальные ателье, куда мы сдавали. Колготы стоили 4 рубля по старым временам, а починить — 50 копеек. Когда я поехала в институте после пятого курса, как спортсменка-комсомолка-отличница, на практику в Югославию, я взяла с собой крючочек. Там не принято было ходить даже летом на работу на босу ногу, надо было гольфики или чулки. И у меня на пальце поехала стрелка. Я вытащила крючок, а меня девочка спрашивает: ” А что это такое? Не проще ли выбросить?” И для нашей группы это был удар. Как можно выбросить? У меня до сих пор этот крючок существует, могу показать, как он выглядит. И мы этим крючком поднимали петли, потом зашивали и потом это всё носили. Сейчас этого уже никто не знает. Лина Ивановна брала мало. Вот другой раз Лины Ивановны нет, мы приходили к Шихиным. Там было много комнат, очень много. Как войти, с правой стороны, там жила девочка. Она была то ли манекенщица, то ли ещё что, и она мне сшила платье в санаторий. Потом была Таня какая-то, она детей сдавала в роддом. Она родила и сдала в роддом. А потом она забеременела от соседа, и ее бабушка взяла этого ребенка.

Акулина Ивановна Шелепова (род. в 1897 г., в доме проживала с 1921 года) и сестра соседки по коммуналке Валерия Кузьминична Полонская. Сидят у окна в бывшей зале. Заметный декоративный элемент — пальметта (растительный орнамент в виде веерообразного листа). 1947 г.
Фотоальбом: Квартира №5. Семейные фотографии Бочковых-Шелеповых. 1950–60-е гг.

О жительнице квартиры № 53 Марианне Ильиничне Сакизчи (1897 г.р.), дочери дореволюционного управляющего дома караиме Ильи Сакизчи
У неё были платьишки, обязательно, с белым воротничком. Она ходила в белых носочках и белых туфельках. Покупала всё в Детском мире, потому что это дёшево. До конца своей жизни у неё были перчаточки в сеточку, черные и белые. У неё всегда был маникюр. И обязательно маленький ридикюльчик. И обязательно шляпки. Шляпку Марианна Ильинична носила с вуалеткой. У неё были щипцы, и она себе волосы подкручивала, когда выходила. У неё был потрясающий, как я помню в детстве, кошелёчек, он как кольчужка, как сеточка. Когда в нём была мелочь, он раздувался. А когда она его закрывала, он становился совершенно плоским. И она жила очень-очень экономно. И когда она получала пенсию, то устраивала праздник. Она делала чебуреки. Я обязательно в это время приходила к ней в гости. Она пекла на сковородке чебуреки. И покупала себе монпансье, такие карамельки, рубль килограмм стоил.

Марианна Ильинична Сакизчи (в замужестве Прик), жительница квартиры № 53, дочь дореволюционного управляющего дома караима Ильи Сакизчи. 1966 год
Фотоальбом: квартиры № 53а, 45, 49. Семейные фотографии Жеребцовых-Костылевых

Марианна Ильинична была необыкновенная чистюля. Это должен помнить весь двор. Каждое утро она снимала всё постельное белье. И вот идёшь в школу, и начинается. Марианна Ильинична приоткрывала дверь и начинала вытряхивать белье. Она это белье вытрясет, у неё на кровати с железными набалдашниками это бельё будет лежать накрытое.
У неё была четверка — диванчик, столик и два кресла в стиле Людовика. Это было обито каким-то очень красивым шёлком. По времени всё это было побито. Так вот у неё это всё купила жена конферансье, и у Марианны Ильиничны тогда появились деньги. Она себе какое-то пальто с воротником купила, я помню это очень хорошо.
Марианна Ильинична была театралкой. Она ходила всё время в зал Чайковского, её там знали. У неё же денег не было, ей контрамарки давали. Не помню на какую оперу пошла Марианна Ильинична,и там рядом с ней сидел Козловский. Она решила пойти купить программку. А он ей говорит: «Ну что вы! Вы возьмите мою программку!» И она потом пришла и мне показывала программку Козловского.
По середине двора в клумбе мы с Марианной Ильиничной высаживали цветы. Занималась всем Марианна Ильинична. Она детьми руководила, а я всегда была очень активной и помогала ей. Раньше в клумбе стоял фонтан, потом его убрали, но когда мы начинали там копать, то все время натыкались на этот камень, гипс. Раньше ЖЭК выдавал рассаду, и мы приносили ее и сажали клумбочки. А вдоль всей стены дома с черного хода был кусок земли, огороженный заборчиком. Сажали там всякие растения. Это со стороны, где академия. А со стороны, где министерство не было ничего.
Мы общались очень близко, и я даже иногда, когда шла в магазин за продуктами, ей говорила: «Марианна Ильинична, вам что-то нужно купить?» Потому что она покупала очень мало. Студенткой реже и реже я к ней начинала ходить. Вначале каждую неделю заходила, потом раз в месяц и потом, я к своему стыду даже не знала, когда она умерла. В общем, я пришла в дом, а мне говорят — она умерла.

О диссидентке Анне Кузнецовой (1967 г.р.) из квартиры № 44 и запрещенной выставке неформального искусства
И у нас там жила Аня Кузнецова. Она была помешана на Западе и, когда на ВДНХ не разрешили открыть выставку неформального искусства, она сделала выставку в своей квартире. Она все хотела уехать заграницу. И в конечном итоге она уехала. Я сама слушала по радио «Свобода». Так вот у нее была дочка маленькая, не помню, как ее звали, она совершенно плохо училась, она не знала русский язык. Она к нам приходила, мы с Леной помогали. Я говорю: «Как же так можно, живя в стране, не знать русский язык». «А не нужно, — отвечала Аня, — пусть она знает английский». Так вот она сделала эту выставку андеграунда, и я до сих пор себе простить не могу, что не пошла. Ночью можно было бы пойти и посмотреть. Но мы ж были такие все идейные, правильные. Когда мы шли домой, а у нас квартира напротив, там стояли люди в штатском.
Она не работала, ее содержал бывший муж, с которым она развелась. Видимо, какие-то ей средства, как я понимаю, доставались от диссидентского движения. Мы ж тогда не задумывались. У нее там всегда были свободные художники, а тетя Зина все возмущалась: «Они там на кухне насвинячат и за собой не убирают». Зина чистюлей была, она ругалась из-за этого, что к ней ходят постоянно. Свободные художники со всеми своими нравами. Тетю Зину очень раздражало.

1900–1910-е

До революции полуподвальное помещение не имело номера. Оно располагалось под квартирой № 52. В нем размещались дворницкая (с тремя светлыми окнами), прачечная (с одним светлым окном) и камера для отопления (с одним светлым окном).

1920–1930-е

Согласно данным домовой книги за 1940 год, в октябре 1921 года в квартиру въехала многочисленная татарская семья Насреддина Османова. В списке за 1924 год его имя пишется, как «Наср Эдин», а в домовой книге за 1940 год — «Несередтин». Насреддин Османов родилась в Нижегородской губернии в 1883 году. Он, как и большинство московских татар того времени, был мишарем — представителем этнической группы татар Среднего Поволжья, проживающих сейчас в основном в Пензенской и Нижегородской областях, а также в Мордовии. Вероятно, Насреддин въехал вместе с женой, детьми и матерью, которая не значится уже в более поздних списках. Османов работал дворником. По воспоминаниям соседки Османовых Анны Георгиевны Костылевой, в семье праздновались Курбан-байрам и Ураза-байрам, а мужчины регулярно ходили в Соборную мечеть. Вместе с Османовыми в квартире жили истопник Егор Трубичев и истопник-слесарь Александр Моисеев.

Согласно домовым книгам, в 1930 году в квартире поселились Георгий Иванович Жеребцов вместе со своей женой Марией Петровной, в девичестве Сухаревой. По воспоминаниям их дочери Анны Георгиевны Костылевой, семья въехала в квартиру в 1927 году. Жеребцовы прожили в квартире № 53а до 1958 года, когда переехали в квартиру № 45, находившуюся на первом этаже того же подъезда. Георгий и Мария родились в Тамбовской области (тогда Воронежская), по рассказам их дочери Анны, в одном селе Новокленское. Оба происходили из крестьян.

История семьи Жеребцовых-Костылевых. 1930–1970-е.

Родители Анны Георгиевны Георгий Иванович Жеребцов и Мария Петровна, в девичестве Сухарева, с детьми Валентиной, Анной (в середине) и Ниной. Нина умерла маленькой от воспаления легких. Начало 1930-х годов, Москва
Фотоальбом: квартиры № 53а, 45, 49. Семейные фотографии Жеребцовых-Костылевых

1940–1970-е

Главным источником сведений о жильцах дома за 1940-1970-е годы послужили три домовые книги – для удобства они пронумерованы: домовая книга 1 (1940-1944), домовая книга 2 (1944-1958), домовая книга 3 (1958-1970е).

Согласно списку, составленному в 1940-м году, в квартире № 53а проживали 27 человек. В некоторых списках квартира № 53а указывается, как служебная. До войны в квартире проживали слесарь-водопроводчик домоуправления на Большой Садовой, 10 Георгий Жеребцов, его жена истопник Мария Жеребцова, дворник дома № 10 по Большой Садовой Ефим Пятович. Известный многим жителям и уже упоминавшийся дворник Насреддин Османов до войны работал сторожем в Областной земской управе на Садовой-Триумфальной, дворником при доме в Тверском-Ямском переулке, сторожем при Институте пищевой промышленности на Волоколамском шоссе. Вероятно, дворником при доме он начал работать уже после войны.

Список жителей на 1940 год

Дети Анны Георгиевны сестры Ольга (первая слева) и Елена (вторая) на площади Маяковского. На фоне видно здание гостиницы «Пекин». Конец 1950-х годов
Фотоальбом: квартиры № 53а, 45, 49. Семейные фотографии Жеребцовых-Костылевых

Согласно списку Домовой книги № 3, составленному в 1958 году, в квартире № 2 проживали 19 человек. Большую часть населения квартиры составляли члены уже упоминавшихся двух семей – Жеребцовых-Костылевых и Османовых, приехавших в дом еще в 1920-30-е годы. Первое время они работали служащими дома – истопниками, водопроводчиками, дворниками. Однако к концу 1950-х годов жители этой коммуналки трудились уже в других местах. Так, например, старший сын Насреддина Османова Алексей работал кладовщиком на фабрике «Красная Роза», а младший – гардеробщиком при гастрономе № 1 на улице Горького. Жена Алексея Асьма записана в домой книге, как уборщица в гостинице «Пекин». Георгий Жеребцов, приехавший в дом в 1930-м году, согласно домовой книге 1958 года, работал мастером на заводе имени Лихачева.
Большая часть жителей выехали из квартиры в 1958 году. Так, семья Жеребцовых-Костлевых перебрались в квартиру № 45. К началу 1960-х годов полуподвальное помещение было полностью расселено.

Список жителей на 1958 год

1900–1910-е

С 1911 года в доме на Большой Садовой проживала караимская семья Сакизчи. В справочнике «Вся Москва на 1911 год» значатся два брата — Захар и Илья Вениаминовичи. В описи владения за 1914 год фамилии Сакизчи нет. Скорее всего, это связано с тем, что Илья Сакизчи работал домоуправляющим и квартиру не арендовал, а проживал в служебной квартире № 53, которая значится в списке, как «домовая контора и квартира управляющего с подвалом и кладовой».

Илья Вениаминович Сакизчи родился в 1870 году в Севастополе, где держал ювелирную лавку. Он приехал в Москву не позднее 1911 года. Илья был женат Софье Абрамовне Сакизчи (1874 г. р.), также происходившей из Севастополя. В Крыму у них родились две девочки — Марианна (1897 г. р.) и Надежда (1899 г. р.). Илья Сакизичи был дружен с семьей домовладельца Ильи Пигита. Он входил в числе держателей капитала типографии торгового дома «Мысль», директором которой числился племянник Ильи Пигита Давид Савельевич Пигит. Акционерами типографии были также сестры Давида Дина и Анна и неизвестные Давид Савельевич Эрак и Василий Яковлевич Сорокин.

1920–1930-е

53-я квартира не была коммунальной — в ней жила только одна семья Сакизчи. Илья Вениаминович Сакизчи был управляющим дома — он изображен в рассказе М. Булгакова «№ 13. Дом Эльпит-Рабкоммуна» под именем Бориса Самойловича Христи. Владелец дома И.Д. Пигит в рассказе превратился в Эльпита. В списке жителей на 1924 год значится, что Сакизичи въехали в дом в 1921 году, однако, они оказались в доме Пигита на 10 лет раньше. Скорее всего в 1921 году они получили прописку.

Список жильцов квартиры № 53 в апреле 1924 года

Дочь Ильи Сакизчи Марианна (в замужестве Прик) вместе с сыном Юрием (1924 г.р.). 1930-е годы. Из личного архива жительницы квартир № 53а и 45 Анны Георгиевны Костылевой

1940–1970-е

Главным источником сведений о жильцах дома за 1940–1970-е годы послужили три домовые книги — для удобства они пронумерованы: домовая книга 1 (1940–1944), домовая книга 2 (1944–1958), домовая книга 3 (1958–1970-е).

Согласно списку, составленному в 1940 году, в квартире № 53 проживали семь человек. Караимская семья Сакизчи-Прик состояла из пяти человек — главы семейства Ильи Венеаминовича Сакизчи, служившим спецработником ремонтно-строительной конторы, его дочерей Надежды и Марианны, а также мужа и сына Марианны. Она вышла за караима Прика Абрама Семеновича, родившегося в Бахчисарае в 1882 году. Мать Марианны и Надежды умерла в 1930 году, Илья — в 1943 году. Оба похоронены на Донском кладбище.

Список жителей на 1940 год

Список жителей на 1940 год

Согласно списку домовой книги № 3, составленному в 1958 году, в квартире № 53 проживали всего три человека. Это самая малонаселенная квартира дома, за исключением художественных студий. В квартире проживали две уже пожилые сестры Сакизчи. Надежда не вышла замуж, а Марианна рано потеряла сына Юрия и мужа Абрама.

Список жителей на 1958 год

Список жителей на 1958 год

Воспоминания о жительнице квартиры № 53 Марианне Ильиничне Сакизчи

Марианна Ильинична родилась в 1897 году в караимской семье. Ее отец Илья Сакизчи до революции служил управляющим дома 10 на Большой Садовой. Марианна вышла замуж за караима Абрама Прика. В 1924 году у них родился сын Юрий. Марианну Ильиничну знал весь дом – она любила дворовых детей, часто угощала их у себя дома. Квартира Марианны Ильиничны была заставлена старинными вещами. Многие жители ошибочно считали ее то ли вдовой, то ли дочерью дореволюционного владельца дома Ильи Пигита.

Из интервью с жительницей квартиры №34 Любовью Чурилиной. 1960-е годы.

Марианна Ильинична Сакизчи, миниатюрная старушка, напоминала мне Грету Гарбо. Я помню был майский вечер, солнце било в окна, обращенные на Садовое кольцо. Я забежала к ней просто так – она очень любила детей. Через темные окна лился изумрудный, голубой свет. Было много красного дерева, фарфор, бронза, люстры, занавес

Из интервью с жительницей квартиры № 45 Ольгой Костылевой. 1960-е годы

У неё были платьишки, обязательно, с белым воротничком. Она ходила в белых носочках и белых туфельках. Покупала всё в Детском мире, потому что это дёшево. До конца своей жизни у неё были перчаточки в сеточку, черные и белые. У неё всегда был маникюр. И обязательно маленький ридикюльчик. И обязательно шляпки. Шляпку Марианна Ильинична носила с вуалеткой. У неё были щипцы, и она себе волосы подкручивала, когда выходила. У неё был потрясающий, как я помню в детстве, кошелёчек, он как кольчужка, как сеточка. Когда в нём была мелочь, он раздувался. А когда она его закрывала, он становился совершенно плоским. И она жила очень-очень экономно. И когда она получала пенсию, то устраивала праздник. Она делала чебуреки. Я обязательно в это время приходила к ней в гости. Она пекла на сковородке чебуреки. И покупала себе монпансье, такие карамельки, рубль килограмм стоил.

Марианна Ильинична Сакизчи (в замужестве Прик), жительница квартиры № 53, дочь дореволюционного управляющего дома караима Ильи Сакизчи. 1966 год

Марианна Ильинична была необыкновенная чистюля. Это должен помнить весь двор. Каждое утро она снимала всё постельное белье. И вот идёшь в школу, и начинается. Марианна Ильинична приоткрывала дверь и начинала вытряхивать белье. Она это белье вытрясет, у неё на кровати с железными набалдашниками это бельё будет лежать накрытое.

У неё была четверка – диванчик, столик и два кресла в стиле Людовика. Это было обито каким-то очень красивым шёлком. По времени всё это было побито. Так вот у неё это всё купила жена конферансье, и у Марианны Ильиничны тогда появились деньги. Она себе какое-то пальто с воротником купила, я помню это очень хорошо.
Марианна Ильинична была театралкой. Она ходила всё время в зал Чайковского, её там знали. У неё же денег не было, ей контрамарки давали. Не помню на какую оперу пошла Марианна Ильинична,и там рядом с ней сидел Козловский. Она решила пойти купить программку. А он ей говорит: «Ну что вы! Вы возьмите мою программку!» И она потом пришла и мне показывала программку Козловского.

По середине двора в клумбе мы с Марианной Ильиничной высаживали цветы. Занималась всем Марианна Ильинична. Она детьми руководила, а я всегда была очень активной и помогала ей. Раньше в клумбе стоял фонтан, потом его убрали, но когда мы начинали там копать, то все время натыкались на этот камень, гипс. Раньше ЖЭК выдавал рассаду, и мы приносили ее и сажали клумбочки. А вдоль всей стены дома с черного хода был кусок земли, огороженный заборчиком. Сажали там всякие растения. Это со стороны, где академия. А со стороны, где министерство не было ничего.

Мы общались очень близко, и я даже иногда, когда шла в магазин за продуктами, ей говорила: «Марианна Ильинична, вам что-то нужно купить?» Потому что она покупала очень мало. Студенткой реже и реже я к ней начинала ходить. Вначале каждую неделю заходила, потом раз в месяц и потом, я к своему стыду даже не знала, когда она умерла. В общем, я пришла в дом, а мне говорят – она умерла.

1900–1910-е

До революции квартиру арендовал коллежский советник, инженер-технолог Эразм Станиславович Пентка. Он заехал в дом в уже 1905 году, однако, до 1911 года снимал квартиру № 22. Он служил помощником начальника службы тяги Александровской железной дороги (с 1922 года Московско-Белорусско-Балтийская железная дорога), входил в состав попечительского совета Комиссаровского технического училища, а также в состав правления Благотворительного общества вспомоществования бедным римско-католического исповедания.

Удостоверение Э.С. Пентки. 1915. ГА РФ. Ф. 1742. Оп. 1. Д. 27624

Канцелярия Александровской железной дороги находилась на Тверской улице, а Комиссаровское училище располагалось в Благовещенском переулке — всё это поблизости от дома на Большой Садовой. Эразм Станиславович — автор многочисленных специальных трудов, так, например, в 1914 году вышла его книга «Крушения подвижного состава и его подъемка», посвященная анализу крупнейших российских и мировых железнодорожных аварий. Пентка проживал в квартире вместе с сыном Казимиром, а также Софьей Анатольевной и Терезией Анатольевной Пентками.

Обложки некоторых из работ Эразма Пентки.

1920–1930-е

В апреле 1924 года в квартире были зарегистрированы девять человек с характерными для жильцов этого дома профессиями — типографские служащие и работница фабрики «Меланж». Все они состояли членами жилтоварищества дома. В списке 1925 года появляются новые жильцы — Пелагея Трофимовна Филиппова, торговка семечками, переехавшая из квартиры 48 и впервые оказавшийся в доме И.С. Мишин. Они вселились вместо съехавших в квартиру № 30 накладчицы типолитографии Натальи Васильевны Шавриной и ее матери Александры Михайловны.

1940–1970-е

Главным источником сведений о жильцах дома за 1940–1970-е годы послужили три домовые книги — для удобства они пронумерованы: домовая книга 1 (1940–1944), домовая книга 2 (1944–1958), домовая книга 3 (1958–1970-е).

Согласно списку жителей дома, составленному в 1940-м году, в квартире № 52 проживали 12 человек, в основном рабочие — наборщик в типографии «Красное знамя», истопник, брошюровщица и другие.

Список жителей на 1940 год

Согласно списку жителей домовой книги № 3, составленному в 1958 году, в квартире № 4 проживали 18 человек — в основном пенсионеры, а также студент Института Менделеева, майор и револьверщица.

Список жителей на 1958 год

Ольга Ивановна Королева вышла замуж за надзирателя Московского уголовного розыска Ефима Терентьевича Куликова. У них было двое детей — Нина (1922–1996) и Тамара (1925–2007). Тамара Ефимовна закончила техникум на Большой Молчановке и после войны работала инженером производственно-технического отдела на Заводе металлических хозяйственных изделий «Мосгорметхозпром».

Ольга Ивановна Королева. 1920-е годы. Из собрания Музея М.А. Булгакова. Дар Татьяны Борисовны Ясашиной

Ефим Куликов

Ефим Терентьевич Куликов родился в 1896 году близ Риги. Как следует из следственного дела (ГА РФ. П-49664. Д. 1252), с 1911 по 1914 годы Куликов работал на деревообрабатывающем заводе в Риге, с 1915 по 1917 служил в царской армии, а после революции — в Красной. В 1919 году Куликов попал в польский плен, откуда сумел бежать. С начала 1920-х годов Ефим Терентьевич проживал в Москве, где первое время служил в милиции. В 1922 году Куликов женился на Ольге Ивановне Королевой. Тогда же он устроился на работу младшим тюремным надзирателем. Ефим Терентьевич дослужился до ответственного дежурного тюремного отдела Московского уголовного розыска.

Ефим Терентьевич Куликов с дочерью Тамарой. Начало 1930-х годов

22 февраля 1938 года Ефима Терентьевича Куликова арестовали в квартире № 51 и посадили в Таганскую тюрьму. Его обвинили в том, что он активный участник латышской контрреволюционной националистической организации, которая ведет работу по созданию повстанческих отрядов и готовит террористические акты против руководства партии и советского правительства. В следственных документах Ефима Терентьевича именовали «латышским националистом», несмотря на то, что в личном деле Куликова в графе «Национальность» значилось, что он русский. В протоколе от 16 марта 1938 года Куликов, очевидно под давлением, уже признавался, что являлся участником «контрреволюционной националистической, фашистской организации поляков, существовавшей в московской милиции» (ГА РФ. П-49664. Д. 1252. Л. 13, 23), систематически проводил фашистскую агитацию и вербовал новых членов. В августе того же года Ефима Терентьевича посадили в исправительный трудовой лагерь на десять лет. В 1939 году Ольга Ивановна по просьбе мужа отослала в прокуратуру и наркомат письмо о невиновности Куликова. В 1940 году уже сам Ефим Терентьевич направил наркому внутренних дел жалобу. Согласно следственному делу, четвертого января 1941 года был подписан приказ об освобождении Куликова из-под стражи. Однако Ефим Терентьевич так и не вышел. Вероятно, он скончался в лагере.

Квартира № 51. Арест сотрудника московского уголовного розыска Ефима Куликова

Квартира № 51. Арест сотрудника московского уголовного розыска Ефима Куликова

Воспоминания внучки Ефима Терентьевича Куликова

Татьяна Борисовна Ясашина (1956 г. р.), внучка Ефима Терентьевича Куликова жила в квартире № 51 с рождения и до 1978 года. Она поделилась своими воспоминаниями о жизни в доме на Большой Садовой, 10.

Об играх в доме и вокруг:

Жизнь во дворе была очень насыщенной. Мы там бегали, играли в казаки-разбойники: звонили в свои квартиры и вбегали всей гурьбой, а уходили с кухни по черному ходу. Носились через 6-й дом, где у нас тоже были друзья. Сначала мы играли во дворе, а потом все чаще стали гулять в скверике Минмонтажспецстроя (Министерство монтажных и специальных строительных работ СССР — прим. редакции). Это соседний дом налево. Плиты там были такими, как будто расчерчены для игры в классики, мы на них играли. Сейчас там ходят машины, открыли проезд, но раньше его не было.

Тамара Ефимовна Куликова, дочь Татьяна и мать Ольга Ивановна Королева в квартире № 51. 1958 год

О кинотеатре в саду «Аквариум»:

Когда я еще в школе училась, мы с мамой ходили гулять в сад «Аквариум». Там стоял летний кинотеатр, и мы, когда немного подросли, бегали туда смотреть кино: «Бриллиантовая рука» и все, что выходило тогда, в 60-е годы. Нас всегда привлекали красивые афиши фильмов. Однако работал он только летом, а осенью кинотеатр закрывали.

О Патриарших прудах:

Когда мы повзрослели, то стали всей нашей гурьбой ходить на Патриаршие кататься на коньках. Тут у нас началась любовь-морковь, парочками катались. В это время на Патриарших всегда было много народу, по вечерам крутили известные песни, выступали современные ансамбли. Мне особенно помнится песня про толстого Карлсона на мотив известной Yellow River

Татьяна Борисовна Ясашина в квартире № 51. 9 класс. Начало 1970-х годов. Фотографировал одноклассник. Из собрания Музея М. А. Булгакова. Дар Татьяны Борисовны Ясашиной

Квартира № 51. Фотографии Королевых-Куликовых

Квартира № 51. Фотографии Королевых-Куликовых

О жизни в коммунальной квартире:

Я понимаю сейчас, что жили мы в коммуналке очень дружно. Соседи друг друга угощали пирогами, на Пасху — куличами. Хотя Пасху не особо отмечали, так как моя бабушка была партийным человеком с 1930 года. Зато, например, на 7 ноября она всегда с шести утра пекла на всех домочадцев пироги. Все вместе ходили на улицу Горького, смотрели парады.

Еще я помню, как во втором-третьем классе я ходила к соседям дяде Коле и тете Вале Замсам учить их английскому. Заводила им тетрадки, учила их алфавиту. Как будто вела настоящий урок, а они мне подыгрывали. Мы спокойно ходили в гости друг к другу. Мне почему-то особенно запомнилась очень красиво вышитая цветами скатерть, которую тетя Валя сама сделала.

О выигрыше в лотерею:

Примерно в 1968 году, когда я была в пятом-шестом классе, наша семья выиграла в лотерею мотоцикл «Урал», который в то время стоил 480–500 рублей. Транспорт мы брать не стали, а забрали выигрыш деньгами. На них в мебельном магазине напротив мы купили очень красивый немецкий сервант со стеклянными дверьми и чешский письменный стол для меня с секретерами и ящиками

О получении отдельной квартиры:

Я не расстраивалась, когда совсем уехала из этой квартиры. Мне очень понравилось Орехово-Борисово. Вообще, можно было бы остаться в этом доме еще на какое-то время. Говорят, тем, кто прожил в центре Москвы 50 лет, выдавали другие хорошие квартиры тоже в центре, неподалеку. Но мы тогда, к сожалению, об этом не слышали. Мне намного позже рассказала мать моей подруги. Если бы я это знала, то, наверное, осталась бы в этом доме. Однако от сознания того, что людям дают отдельную квартиру с тремя комнатами, большим балконом и подсобными помещениями, лифтом, все приходили просто в восторг и сразу же съезжали, не задумываясь ни о чем.

Квартира № 51. Документы семьи Королевых-Куликовых

Квартира № 51. Документы семьи Королевых-Куликовых

Ефим Терентьевич Куликов с дочерью Тамарой. Начало 1930-х годов. Из личного архива внучки Татьяны Ясашиной

Квартира № 51. Фотографии Королевых-Куликовых

Квартира № 51. Фотографии Королевых-Куликовых

22 февраля 1938 года Ефима Терентьевича Куликова арестовали в квартире № 51 и направили в Таганскую тюрьму. Его обвинили в том, что он активный участник латышской контрреволюционной националистической организации, которая якобы ведет работу по созданию повстанческих отрядов и готовит террористические акты против руководства партии и советского правительства.

В следственных документах Ефима Терентьевича именовали «латышским националистом», несмотря на то, что в личном деле Куликова в графе «Национальность» значилось, что он русский. В протоколе от 16 марта 1938 года Куликов, очевидно под давлением, уже признавался, что являлся участником «контрреволюционной националистической, фашистской организации поляков, существовавшей в московской милиции» (ГА РФ. П-49664. Д. 1252. Л. 13, 23), систематически проводил фашистскую агитацию и вербовал новых членов. В августе 1938 года было принято решение о заключении Ефима Терентьевича в исправительный трудовой лагерь на 10 лет. В 1939 году Ольга Ивановна по просьбе мужа отправила в прокуратуру и наркомат письмо о невиновности Куликова.

Письмо Ефима Куликова семье

В семье также сохранилось письмо Ефима Куликова 1940 года. В нем он обращается к родителям, дочерям и жене с просьбами не забывать его и продолжать хлопотать об освобождении. Внучка Ефима Терентьевича Татьяна Борисовна Ясашина передала это письмо Музею М.А. Булгакова в дар.

Письмо расшифровал историк и палеограф Лев Шадрин:

[Лист 1] Привет мно(го?)уважаимым и | дорогим родителям. Вопервых спешу | послать дорогой супруги (Ольге) Иванов(не) | и также пос(ылаю?) своим любимым | дочкам (и?) Н(и/у?)нушк(и) и Тамар(очки?) желаю | вам наилутшь(..) а главное здоровь(е/я) | и скорого свидания. Типерь привет | мам(и?) и тети Рити и павлу Антонов(…) | и нади(?) с деть(ми?) Типер я собщаю | что (я?) (они в ?) получил от вас три | телеграмы две от дорогой детки | Тамар(.) (….) закаторое очин | благодорю и получил проздровительную | телеграму. (.) (…) зиму ничего не | получил мил(ые) мои родители прошу | пишите чаще (письма?) и телеграмы | вед вас (семья?) (а?) я (о)дин от миня | письма и (телеграмы?) (…) | очин редко но самое (гл)авное(?) | вы пишите чаще. Дет(к?)и Нина и | Тамара прошу пишите письма. | Чаще уделите на это минуты | для миня это только и радость | получить что отвас. Типер | собщаю ваши высло(к?)ои дети я | не получил и денег больши не | посылайте. Купить я ничего немогу | а прошу вас ежели можно | пошлите посылку соленои свинины | и сахар(ю?) одним словом что | сможите. К(оих?) краине я нуждаюсь | хатя вам трудно но я прошу | не откажите в моеи

[Лист 1, оборот] Типерь прошу милои мои | родители хлопочите. Не остановитесь | от 2/11 [II?]-40г высл(ать?) мои жалобы | на имя прокурора союза и на | имя наркома. Катороя на имя | наркома направлена в 1и спец | отдел НКВД № 4-415(1?). Подаю второе | заявление на имя наркома детки | прошу пишите (…) от сибя заявление | о разборе скоре(и) (мо)его дела милои | детки поимите(?) как т(я?)жело | отбывать наказание невин(ов…)вну | вед причом я ежели родился в риге(?) | вед я был малютка детки очин | охота повидать вас милоя Оля | прошу не считаи трудностью | хлопочи вед вы знаите что я | сибя(?) (…р.д…в..) И что я нимогу | никогда быть таким человеком | как осужден (еще?) прошу пишит(е?) | чаще письма а телеграмой собщаите о ходе дела | пока до свидания остаюсь | любящи вас ваш папа | Ефим (..) [подпись: Куликов] | 12го мая 1940г

Квартира № 51. Документы семьи Королевых-Куликовых

Квартира № 51. Документы семьи Королевых-Куликовых

Жалоба

В 1940 году Ефим Терентьевич направил наркому внутренних дел жалобу. Документ Татьяна Борисовна Ясашина нашла в Государственном архиве. Жалоба была написана в Свердловской области.

Жалоба

Арестован я органами НКВД 22/II — 38 г. у себя на квартире гор. Москва, Большая Садовая ул., дом 10, кв. 51.

На допрос был вызван 25/II — 38 г. следователем Афанасьевым, который предъявил мне обвинение устно, что я состою членом контрреволюционной организации Латвии. Я задал вопрос следователю Афанасьеву, какими вы оперируете фактами, что прямо без всяких разговоров считаете меня членом вышеуказанной организации, о которой я не только ничего не знаю: а мне прослужившему 16 с половиной лет в органах Рабоче-Крестьянской Красной Милиции, честно, без всякой помарки как по службе: а равно и в политическом отношении, никто не мог дать и намека на это, поскольку я немедленно принял бы соответствующие меры для ликвидации этой контрреволюционной организации. Если вы чем и располагаете, говорю я следователю, то это вымыслы отдельных лиц — клеветников и все. Которых необходимо, считаю, выявить и посадить на мое место — поскольку это действительно контрреволюция. Взять человека без единого пятна, сверху донизу преданного делу социалистического строительства, делу Правительства, делу Партии и назвать его контрреволюционером. Ну что это? Говорил я следователю и одновременно и убедительно следователя Афанасьева серьезно заняться этим вопросом и выявить еще одно осиное гнездо из троцкистско-бухаринского отрепья и уничтожить его. Я перед вами факт жертвы этих бандитов, козырь в ваших руках, разбирайте откуда это тянется, а я буду сидеть и ожидать в камере тюрьмы сколько на это потребуется времени.

После этого надо было ожидать от следователя как от представителя Советской разведки действительно стоящего на точке революционной законности и принимая законные, нетерпящие никакого отлагательства, требования, немедленного расследования органов, что за организация, как мог в нее попасть Куликов? Куликов: работник РККМ с 1921 г. /беспрерывная служба/, несколько раз премирован за отличную работу, выходец из бедняцкой семьи, б/п, м/гр, жена член ВКП/б/. Ведь кажется есть чем было заинтересоваться. Но в ожидании к великому моему удивлению получилось из ряда вон выходящее. На другие сутки следователь Афанасьев меня спрашивает: «Ты родился в Латвии?». Я ответил: «Да, в Латвии». Ну вот значит ты так или иначе являешься членом контрреволюционной организации Латвии. Ну что будешь больше говорить, о чем просить, гражданин… с позволения сказать этого следователя. Выводы, я думаю, Вы сделаете сами по этой части. Протокол об этом, предлагаемый следователем, я подписать отказался.

17 марта 1938 года я снова был вызван на допрос следователем Афанасьевым, который сказал мне, что ты член контрреволюционной организации не Латвии, а Польши. Почему это произошло изменение, спросил я следователя. Ты, говорит, в плену был в Польше. Я говорю, был. Ну вот там тебя и завербовал Шиман Яков Осипович. Дальше без дальнейших разговоров следователь Афанасьев составил протокол исключительно в своем духе и предложил мне его подписать. Я категорически от подписания отказался, сказал, что это вымысел и больше ничего. Тогда следователь Афанасьев позвал двух человек из соседних кабинетов /не знаю их фамилии/ они схватили меня, избили насильно заставили подписать составленный Афанасьевым материал не читавши, следовательно я и до сих пор не знаю его редакции. Вот это последнее я не хотел Вам сообщать, гражданин Нарком, совестно ведь, что у нас в НКВД были такие мерзавцы как Афанасьев. Разбирая мое дело Особое Совещание также подошло однобоко не взирая на полную несостоятельность предъявленного мне обвинения, тем не менее вынесено мне 10 лет ИТЛ за КРД. Которой нет и не было ни на одну йоту. Вот и вся история моего дела гр-н Нарком.

Прошу Вас убедительно и по возможности скорее разобрать мое дело и дать соответствующее направление о моем немедленном освобождении, ибо нести наказание ни за что очень тяжело. Я еще полон сил и энергии для работ в рядах свободно-трудящихся гр-н, победоносно закончивших Социалистическое строительство и торжественно шагающих по пути к коммунистическому обществу.

Родился я в 1896 г. в г. Риге в семье кр-на бедняка, семь лет работал по найму до 1915 г. там же в Риге на ______, с 1915 г. в Красной Армии в г. Двинске в 7-м погранполку. В 1919 г. в сентябре м-це я попал в плен в г. Дисна на Западной Двине. В 1912 г. в апреле м-це из плена бежал и был принят в 10-й стрел. полк в гор. Минске где и служил до 10 июня и как рожд. 1896 года по приказу Правительства был переведен в Рабоче-Крестьянскую Красную Милицию г. Москвы, где я работал до дня ареста без отрыва.

Два мои брата участники на протяжении всей Гражданской войны, начиная со дня ее организации, кончая Красной Армией, сейчас оба инвалиды.
Ранее я не судился. Не лишался избирательных прав, образование мое низшее, б/п.

К сему Куликов

____мая 1940 г.
Прииск Средний-
уч. Аммональный

Согласно следственному делу, четвертого января 1941 года был подписан приказ об освобождении Куликова из-под стражи. Однако Ефим Терентьевич так и не вышел. Вероятно, он скончался в лагере.

Татьяна Борисовна Ясашина (р. 1956), внучка Ефима Терентьевича Куликова вспоминает:

Мой дедушка родился в Риге, поэтому в 1938 году его назвали латышским шпионом, оклеветали и арестовали. Он прислал домой три телеграммы. В первой, которая пришла где-то в 1942 году, он сообщает, что освобожден, жив-здоров и скоро будет дома. Следующая пришла из Хабаровского края. Дедушка писал о том, что тяжело болеет и лежит в больнице. Последняя весть о дедушке прибыла из Магадана. Писали, что он умер. Ни мама, ни бабушка этим делом не хотели заниматься, да и вообще не говорили об этом. Только потом, многим позже, я выяснила, что многие женщины в 40-е годы получали абсолютно аналогичные письма: сначала о том, что жив-здоров, потом — что болен, затем — о смерти. Я сейчас почти уверена, что дедушку никуда не возили, а расстреляли.

Квартира № 51. История семьи Королевых-Куликовых

Квартира № 51. История семьи Королевых-Куликовых

Вместе с Булгаковым и его женой в квартире № 50 жили еще 16 человек — торговка пирожками, рабочий хлебопекарни, наборщик профтехшколы, торговец в лавке, несколько безработных и другие. Все они постоянно ссорились, ругались, дрались, писали друг на друга кляузы и пытались выжить соседей с жилплощади.

Михаил Булгаков. 1926 год. Из собрания Музея М. А. Булгакова

Квартира № 50 — одна из немногих, где постоянно происходили перемещения жильцов. В 1925 году от прежнего состава осталась только половина. Анна Федоровна Горячева (прототип Аннушки из «Мастера и Маргариты») и ее сын Михаил переехали в квартиру № 33. Торговка пирожками Ирина Павловна Трубицына выписалась в неизвестном направлении. Иван Сергеевич Епишин переехал в квартиру № 13, а Наталья Егоровна Кулагина переселилась в квартиру № 35. Михаил Булгаков выехал из квартиры в ноябре 1924 года, а его жена Татьяна Николаевна Лаппа переехала в квартиру № 34 к Манасевичам. Еще два жильца — Соломон Львович Агронович и Яков Аркадьевич Гитин выписались из квартиры и больше не появлялись в списках и документах дома. Вместо них въехали трое новых жильцов со стороны — А. М. Овчинников, П. П. Овчинникова и С. И. Авакумов.

Первые месяцы непрописанного Булгакова тоже пытались всеми правдами и неправдами выжить из квартиры, чтобы захватить его большую и светлую комнату. Председателем домового управления осенью 1921 года был 43-летний Василий Осипович Осипов из квартиры № 30 — «картонажник-вырубальщик 16-й типографии Мосполиграфа» (ЦГА Москвы. ОХД после 1917 года. Ф. 2433. Оп. 4. Д. 725. Л. 75 об).

О попытках Булгаковых прописаться вспоминала позднее Татьяна Лаппа:

И в домоуправлении были горькие пьяницы, они все ходили к нам, грозили выписать Андрея [Земского] и нас не прописывали, хотели, видно, денег, а у нас не было.

Но Булгаков не собирался сдаваться. Он написал письмо Надежде Константиновне Крупской, и она прислала записку в правление дома с просьбой прописать сотрудника ее ведомства (то есть Главполитпросвета) Михаила Булгакова. Ошарашенные члены домового управления немедленно Булгакова прописали, но, несмотря на это, все равно продолжали угрожать выселением. В письме от 18 апреля 1922 года Михаил жаловался сестре Надежде: «Вероятно (а может быть, и нет), на днях сделают попытку выселить меня, но встретят с моей стороны сопротивление на законн[ом] основании (должность: у Боба старшим инженером служу с марта). Прилагаю старания найти комнату. Но это безнадежно». Булгакову пришлось смириться с тем, что ближайшие годы, ему предстояло провести, как он сам писал, в «гнусной комнате гнусного дома»

Страница из списка жителей на апрель 1924 года. Михаил Булгаков второй сверху. ЦГА Москвы. ОХД после 1917 года, Ф. 2433. Оп. 4. Д. 725. Л. 79.

Булгакову очень не хватало уюта и спокойной жизни благополучных дореволюционных лет, поэтому он, как мог, пытался наладить быт в комнате склочной коммуналки.

Татьяна Лаппа вспоминала:

Ничего не было. А там, значит, диван был, зеркало большое, письменный стол, походная кровать складная, два шкафчика было… Один потом Мария Даниловна забрала и походную кровать тоже. Кресло какое-то дырявое было. Потом, как-то я иду по улице, вдруг: «Тасечка, здравствуйте»“ — жена казначея из Саратова. Она уже в Москве жила, и у них наш стол оказался и полное собрание Данилевского. И вот, мы с Михаилом тащили это через всю Москву. Старинный очень стол, еще у моей прабабушки был.

Кроме этого на рынке Булгаков купил красивую черную полку с русалками — она сохранилась до сих пор и выставлена в той самой булгаковской комнате квартиры № 50.

Чуть позднее, в октябре 1923 года Булгаков присмотрел симпатичный мебельный гарнитур: «Сейчас смотрел у Семы гарнитур мебели, будуарный, за очень низкую плату — 6 червонцев. Решили с Тасей купить, если согласятся отсрочить платеж до следующей недели. Завтра это выяснится, иду на риск — на следующей неделе в „Недрах“ должны уплатить за „Дьяволиаду“». За «Дьяволиаду» Булгакову уплатили — он купил гарнитур, а затем рассчитывал приобрести еще и ковер. Ковер у писателя так и не появился, но изящный гарнитур, не очень, правда, подходящий к обстановке коммунальной квартиры, еще несколько лет создавал уют в обшарпанной комнате. Татьяна Лаппа хорошо запомнила этот гарнитур: «…у нас высокий потолок был, а мебель такая миниатюрная. Но комнату украшала хорошо».

Михаил Булгаков. 1928 год. Фотограф Михаил Наппельбаум. Из собрания Музея М. А. Булгакова

Комната Булгаковых располагалась ровно напротив кухни — от главного коммунального поля битвы их отделяла только тонкая полоска коридора. В своем дневнике 1922–1925 годов Булгаков крайне нелестно отзывался о квартире и ее обитателях: «Я положительно не знаю, что делать со сволочью, что населяет эту квартиру».

Практически всех своих соседей по квартире и дому Булгаков описал в фельетонах первой половины 1920-х годов. Так, например, знаменитая Аннушка (виновница гибели Берлиоза в романе «Мастер и Маргарита») — Анна Федоровна Горячева — действительно жила в квартире № 50. Прототипом несчастного Никанора Ивановича Босого послужил председатель правления дома № 10 по Большой Садовой, 30-летний Николай Зотикович Раев, в 1925 году попавший под суд. В рассказе «Самогонное озеро» Булгаков, видимо, почти буквально описал будни квартиры № 50: «Утром в девять праздник начался матлотом, исполненным Василием Ивановичем на гармонике (плясала Катерина Ивановна), и речью вдребезги пьяного Аннушкиного Миши, обращенной ко мне. Миша от своего лица и от лица неизвестных мне граждан выразил мне свое уважение. В 10 пришел младший дворник (выпивший слегка), в 10 ч. 20 м. старший (мертво пьяный), в 10 ч. 25 м. истопник (в страшном состоянии). Молчал и молча ушел. 5 миллионов, данные мною, потерял тут же в коридоре. В полдень Сидоровна нахально не долила на три пальца четверть Василию Ивановичу». Булгаков посвятил дому 10 рассказ «№ 13. — Дом Эльпит—Рабкоммуна», в персонажах которого легко угадываются местные жители.

Татьяна Лаппа в своих воспоминаниях схожим образом отзывалась о соседях: «Купят самогону, напьются, обязательно начинают драться, женщины орут: „Спасите, помогите!“ Булгаков, конечно, выскакивает, бежит вызывать милицию. А милиция приходит — они закрываются на ключи, сидят тихо. Его даже оштрафовать хотели».

Обложка номера «Красного журнала для всех», где был опубликован рассказ М. Булгакова «№ 13. — Дом Эльпит—Рабкоммуна», посвященный дому № 10. Дом в конце произведения сгорает дотла. Еще один пожар в доме № 10 случится на страницах романа «Мастер и Маргарита». Из собрания Музея М. А. Булгакова

Первая страница рассказа «№ 13. — Дом Эльпит-Рабкоммуна». Красный журнал для всех, № 2. 1922. ГПИБ

В 1924 году Булгакову, наконец, удалось покинуть коммунальную квартиру № 50. В январе у него начался роман с приехавшей из эмиграции Любовью Евгеньевной Белозерской. Булгаков понимал, что скоро переедет к ней, но не хотел оставлять Татьяну Лаппа одну в страшной коммуналке. Летом Булгаков с женой перебрались в квартиру № 34, где жила семья бывшего коммерсанта Артура Борисовича Манасевича. Он боялся, что к нему подселят шумного пролетария, и поэтому решил самоуплотниться. Артуру Борисовичу посоветовали выбрать в жильцы тихих, интеллигентных Булгаковых.

Татьяна Лаппа вспоминала позднее:

У них там пять комнат было. В столовой Артур Борисович жил; в гостиной — его жена; еще в одной комнате женщина одна жила с сыном Вовкой, Фелицата Николаевна ее звали; прислуга жила при кухне, вместо ванны ей кровать поставили. А мы стали жить в последней комнате налево.

Осенью 1924-го года Булгаков навсегда покинул дом № 10 и поселился с Любовью Белозерской в небольшом деревянном флигеле в Обуховом (Чистом) переулке. Незадолго до переезда Булгаков подарил сборник «Недра» с повестью «Дьяволиада» писателю Георгию Гайдовскому с дарственной надписью: «Дорогому Георгию Николаевичу Гайдовскому на память от человека, просидевшего три года на Садовой, в надежде чего то достичь».

Позднее, уже в 1930-е годы, Булгаков обратился к своим воспоминаниям о жизни в доме № 10. Главный герой романа «Записки покойника» Максудов ведет раздвоенную жизнь — днем на скучной работе, а ночью за письменным столом — так же, как сам Булгаков, который днем работал в «Гудке», а по ночам, когда квартира затихала, сочинял «Белую гвардию».

В романе «Мастер и Маргарита» «нехорошая квартира» № 50 «вдовы ювелира де Фужере» стала местом обитания нечистой силы — именно сюда Булгаков поселил Воланда и его свиту. И здесь в 2007 году, спустя сорок лет после первой публикации романа, открылся государственный Музей М. А. Булгакова.

История квартиры № 50

История квартиры № 50

После замужества Наталья Васильевна не работала. Лишь в войну она была вынуждена начать шить на дому. У Кузнецовых было две дочери — Тамара, в замужестве Аборкина (1924 г. р.) и Маргарита (1921 г. р.) — мать Натальи Саркисьянц. В 1918 или 1919 году у Кузнецовых родилась первая дочь, которую они назвали Тамарой, но она заболела в младенчестве дифтеритом и умерла. Наталья Михайловна предполагает, что как раз эта трагедия могла лечь в основу рассказа Булгакова «Стальное горло».

Фотография во дворе дома на фоне корпуса художественных мастерских. Тамара Кузнецова стоит справа от мальчика с мячом в шляпке и в пальто с крупными пуговицами. Предположительно автор фотоснимка отец Тамары Иван Макарович Кузнецов. По воспоминаниям Натальи Саркисьянц, он увлекался фотографией. 13 мая 1931 года

Семья Кузнецовых жила в самой дальней комнате, окна которой выходят на Военный университет. Наталья Саркисьянц вспоминает:

Комната мне казалась гораздо больше в те времена, когда я была маленькая. За окошком у нас тогда очень часто военные маршировали. Они там что-то репетировали все время, и мне очень нравилось за ними наблюдать. Комната была перегорожена шкафом, за которым была бабушкина кровать, с другой стороны стоял диван, где мы спали. Помню красивый большой резной буфет. По коридору мы детьми катались на велосипеде, а по праздникам показывали кукольный театр. Новый год помню все соседи отмечали вместе. Было довольно ничего, весело. Они гадали на блюдце, ну, вот так на тарелочке, знаете, такие, рисуются буквы, цифры, держишь блюдечко и вопросы разные задают. На меня очень большое впечатление произвел этот сеанс спиритизма, они кого-то вызывали. Мне было очень интересно, как там это блюдце у них бегало, не знаю, кто его там крутил, но я с очень большим интересом наблюдала.

Семейная фотография Кузнецовых. Наталья Васильевна Кузнецова, ее дети — Маргарита и Тамара (справа), Иван Макарович Кузнецов. Около 1930 года

Квартира № 50. Фотографии Кузнецовых-Аборкиных-Саркисьянц

Квартира № 50. Фотографии Кузнецовых-Аборкиных-Саркисьянц

1900–1910-е

До революции в девяти квартирах шестого подъезда дома № 10 на Большой Садовой располагалось общежитие московских Высших женских курсов. На втором этаже курсистки жили в 37-й, 46-й и 47-й квартирах, на третьем — в 48-й, 49-й, и на четвертом — в 41-й, 50-й, 51-й. Илья Пигит строил доходный дом для интеллигенции — со студиями для художников, с четырех- и пятикомнатными квартирами, с ваннами и телефонами. И только в шестом подъезде, перед сдачей в эксплуатацию последней части дома, квартиры частично перепланировали под общежитие Высших женских курсов. Первые девятя лет общежитием заведовала Л. В. Чоколова, а затем — Н. И. Иванова. Это было общежитие старейших в России Высших женских курсов. Владимир Иванович Герье открыл их в 1872 году и он существовали с перерывом (1888–1900) до 1918 года. В. И. Герье умер в 1919-м. После этого на их базе создали, так называемый 2-й МГУ (1918–1930), с 1930-го — Московский государственный педагогический институт, с 1990-го — Педагогический университет.

В первые десятилетия существования курсов свидетельство об их окончании никаких прав выпускницам не предоставляло, то уже в «Уставе о Высших Женских курсах» 1906 года говорилось, что московские Высшие женские курсы «есть автономное учреждение, управляемое на основании Устава …коллективными органами управления — советом преподавателей, деканом и советом попечителей», окончившим его «выдается свидетельство о прохождении курса равнозначительное с дипломами соответствующих факультетов университетов». На курсы принимали девушек разных сословий, которые закончили средние учебные заведения. На Высших женских курсах учились В. П. Воскресенская — дочь православного священника, Белла Розенфельд — первая жена художника Марка Шагала — иудейка, Т. П. Краснопевцева — дворянка, дочь надворного советника.

Фотографии общежития Высших женских курсов Герье

Фотографии общежития Высших женских курсов Герье

1920–1930-е

В 1918 году доходный дом Пигита национализировали и превратили в рабочую коммуну бывшей типографии И. Машистова. Сама типография до революции находилась на противоположной стороне Большой Садовой. Ввысшие женские курсы закрыли, и шесть из девяти квартир объединили по две: 46/37, 48/39, 50/41. Для этого между ними снесли стены и в итоге такой перепланировки квартиры остались без ванных комнат. Первый в Москве дом-рабкоммуну заселили работниками московских типографий. В таком виде он существовал до 1922 года. Причем в документах того времени особенно подчеркивалось, что за это время рабочие привели «своим аккуратным ведением хозяйства в образцовое состояние владение». Тем не менее, в мае 1922 года, несмотря на протесты отдельных жильцов, анонимную жалобу и последовавший за ней визит специальной инспекции, дом все же передали в эксплуатацию новому жилищному товариществу.

Циковский Н.С. (?). Дом Коммуны на Садовой. 1921 г. Лист 77. Литография с тоном

В апреле 1924 года в квартире были прописаны две семьи: Ефим Яковлевич Бабай с женой Анной Давидовной, трое Микини (вероятно, мать и две дочери) без определенных занятий и две уборщицы: Софья Никифоровна Никифорова и Мария Ефимовна Дорофеева. Мария Ефимовна работала уборщицей в памятном Булгакову детском саду «Золотая рыбка». Несколько дней в сентябре 1921 года он ночевал в служебной квартире этого детского сада у родственников мужа сестры Надежды. В 1925 году в списках жильцов дома уже нет семьи Микини, а вместо них появились три новые фамилии — Израилева, А. Н. Леви и С. С. Леви

Список жильцов квартиры № 51 в апреле 1924 года

1940–1970-е

Главным источником сведений о жильцах дома за 1940–1970-е годы послужили три домовые книги — для удобства они пронумерованы: домовая книга 1 (1940–1944), домовая книга 2 (1944–1958), домовая книга 3 (1958–1970-е).

Согласно списку, составленному в 1940 году, в квартире № 51 проживали 15 человек — топограф в Государственном союзном географическом тресте, студент Института иностранных языков и другие.

Список жителей на 1940 год

Список жителей на 1940 год

Согласно списку домовой книги 3 1958 года, в квартире № 51 проживали 15 человек — учительница, токарь, продавец в магазине, комендант Дома звукозаписи, преподаватель средней женской школы и другие.

Список жителей на 1958 год

Список жителей на 1958 год

Семья Королевых-Куликовых

С 1919 года в квартире № 51 проживала семья Королевых-Куликовых. Первой въехала в коммунальную квартиру приемщица типографии Мария Васильевна Королева (1876–1948), родившаяся в деревне Бутырки Тульской области. Ее дочь Ольга Ивановна Королева (1903–1997) вышла замуж за надзирателя Московского уголовного розыска Ефима Терентьевича Куликова. У них было двое детей — Нина (1922–1996) и Тамара (1925–2007). Своими воспоминаниями о жизни в коммунальной квартире № 51 в 1960-70-е годы поделилась внучка Ольги Ивановны Королевой и Ефима Терентьевича Куликова, дочь Тамары Ефимовны Куликовой Татьяна Борисовна Ясашина (1956 г. р.), которая съехала из дома в 1978 году.

История семьи Королевых-Куликовыхх

История семьи Королевых-Куликовых

Тамара Ефимовна Куликова, дочь Татьяна и мать Ольга Ивановна Королева в квартире № 51. 1958 год

Фотографии семьи Королевых-Куликовых

Фотографии семьи Королевых-Куликовых

Документы семьи Королевых-Куликовых

Арест сотрудника Московского уголовного розыска Ефима Куликова

1900–1910-е

До революции в девяти квартирах шестого подъезда дома № 10 на Большой Садовой располагалось общежитие московских Высших женских курсов. На втором этаже курсистки жили в 37-й, 46-й и 47-й квартирах, на третьем — в 48-й, 49-й, и на четвертом — в 41-й, 50-й, 51-й. Илья Пигит строил доходный дом для интеллигенции — со студиями для художников, с четырех- и пятикомнатными квартирами, с ваннами и телефонами. И только в шестом подъезде, перед сдачей в эксплуатацию последней части дома, квартиры частично перепланировали под общежитие Высших женских курсов. Первые девять лет общежитием заведовала Л. В. Чоколова, а затем — Н. И. Иванова. Это было общежитие старейших в России Высших женских курсов. Владимир Иванович Герье открыл их в 1872 году и он существовали с перерывом (1888–1900) до 1918 года. В. И. Герье умер в 1919-м. После этого на их базе создали, так называемый 2-й МГУ (1918–1930), с 1930-го — Московский государственный педагогический институт, с 1990-го — Педагогический университет.

В первые десятилетия существования курсов свидетельство об их окончании никаких прав выпускницам не предоставляло, то уже в «Уставе о Высших Женских курсах» 1906 года говорилось, что московские Высшие женские курсы «есть автономное учреждение, управляемое на основании Устава …коллективными органами управления — советом преподавателей, деканом и советом попечителей», окончившим его «выдается свидетельство о прохождении курса равнозначительное с дипломами соответствующих факультетов университетов». На курсы принимали девушек разных сословий, которые закончили средние учебные заведения. На Высших женских курсах учились В. П. Воскресенская — дочь православного священника, Белла Розенфельд — первая жена художника Марка Шагала — иудейка, Т. П. Краснопевцева — дворянка, дочь надворного советника.

Фотографии общежития Высших женских курсов Герье

Фотографии общежития Высших женских курсов Герье

1920-1930-е

В 1918 году доходный дом Пигита национализировали и превратили в рабочую коммуну бывшей типографии И. Машистова. Сама типография до революции находилась на противоположной стороне Большой Садовой. Ввысшие женские курсы закрыли, и шесть из девяти квартир объединили по две: 46/37, 48/39, 50/41. Для этого между ними снесли стены и в итоге такой перепланировки квартиры остались без ванных комнат. Первый в Москве дом-рабкоммуну заселили работниками московских типографий. В таком виде он существовал до 1922 года. Причем в документах того времени особенно подчеркивалось, что за это время рабочие привели «своим аккуратным ведением хозяйства в образцовое состояние владение». Тем не менее, в мае 1922 года, несмотря на протесты отдельных жильцов, анонимную жалобу и последовавший за ней визит специальной инспекции, дом все же передали в эксплуатацию новому жилищному товариществу.

Циковский Н.С. (?). Дом Коммуны на Садовой. 1921 г. Лист 77. Литография с тоном

Квартира № 50 — одна из немногих, где постоянно происходили перемещения жильцов. В 1925 году от прежнего состава осталась только половина. Анна Федоровна Горячева (прототип Аннушки из «Мастера и Маргариты») и ее сын Михаил переехали в квартиру № 33. Торговка пирожками Ирина Павловна Трубицына выписалась в неизвестном направлении. Иван Сергеевич Епишин переехал в квартиру № 13, а Наталья Егоровна Кулагина переселилась в квартиру № 35. Михаил Булгаков выехал из квартиры в ноябре 1924 года, а его жена Татьяна Николаевна Лаппа переехала в квартиру № 34 к Манасевичам. Еще два жильца — Соломон Львович Агронович и Яков Аркадьевич Гитин выписались из квартиры и больше не появлялись в списках и документах дома. Вместо них въехали трое новых жильцов со стороны — А. М. Овчинников, П. П. Овчинникова и С. И. Авакумов.

Список жильцов квартиры № 50 в апреле 1924 года

Михаил Булгаков в квартире № 50

В этой квартире Михаил Афанасьевич Булгаков жил с осени 1921 до лета 1924 года. В ней разворачиваются действия романа «Мастер и Маргарита». Вместе с писателем и его женой Т. Н. Лаппа в квартире № 50 жили еще 16 человек (в том числе знаменитая Аннушка). Здесь Булгаков написал роман «Белая гвардия», повести «Дьяволиада» и «Роковые яйца», множество очерков и фельетонов.

Михаил Булгаков. 1926 год. Из собрания Музея М. А. Булгакова

История семьи Булгакова и Лаппа

История семьи Булгакова и Лаппа

1940–1970-е

Главным источником сведений о жильцах дома за 1940–1970-е годы послужили три домовые книги — для удобства они пронумерованы: домовая книга 1 (1940–1944), домовая книга 2 (1944–1958), домовая книга 3 (1958–1970-е).

Согласно списку, составленному в 1940 году, в квартире № 50 проживали 34 человека — секретарь секретного спецотдела, родившийся в Нью-Йорке, маникюрша в парикмахерской на улице Горького, бригадир на макаронной фабрике, портниха, телеграфистка, официантка в гостинице «Метрополь» и другие.

Cписок жителей на 1940 год

Cписок жителей на 1940 год

Согласно списку домовой книги 3 1958 года, в квартире № 50 проживали уже 25 человек — журналист газеты «Промышленность строительных материалов», связистка в гостинице «Националь», закройщик в пошивочной мастерской и другие.

Список жителей на 1958 год

Список жителей на 1958 год

Воспоминания Натальи Саркисьянц о жильцах квартиры

Наталья Михайловна Саркисьянц родилась в 1943 году. В 1923 году (согласно домовой книге) или не позже 1921 года (по воспоминаниям Натальи Саркисьянц) в квартиру № 50 въехали ее дедушка Иван Макарович Кузнецов (1894 г. р.) и бабушка Наталья Васильевна Кузнецова, в девичестве Козлова (1897 г. р.). Оба родились в одной деревне Дорки Коломенского уезда Московской губернии. Бабушка, по рассказам Натальи Саркисяьнц, до революции работала на московской телефонной станции. В 1920-е годы Иван Макарович торговал в лавке Лупинского, а потом занимал должность приемщика в магазине № 5 Москворецкого района, работал заместителем заведующего продуктового магазина № 1 и директором магазина № 19. После замужества Наталья Васильевна не работала. Лишь в войну она была вынуждены начать шить на дому.

У Кузнецовых было две дочери — Тамара, в замужестве Аборкина (1924 г. р.) и Маргарита (1921 г. р.) — мать Натальи Саркисьянц. В 1918 или 1919 году у Кузнецовых родилась первая дочь, которую они назвали Тамарой, но она заболела в младенчестве дифтеритом и умерла. Наталья Михайловна предполагает, что как раз эта трагедия могла лечь в основу рассказа Булгакова «Стальное горло».

История семьи Кузнецовых

История семьи Кузнецовых

Фотография во дворе дома на фоне корпуса художественных мастерских. Тамара Кузнецова стоит справа от мальчика с мячом в шляпке и в пальто с крупными пуговицами. Предположительно автор фотоснимка отец Тамары Иван Макарович Кузнецов. По воспоминаниям Натальи Саркисьянц, он увлекался фотографией. 13 мая 1931 года

Фотографии Кузнецовых-Аборкиных-Саркисьянц

Фотографии Кузнецовых-Аборкиных-Саркисьянц

В 1924 году в квартиру въехала семья Корнаковых. Согласно списку 1924 года, Владимир Иванович (1901–1959) работал печатником, а его жена Мария Ивановна (1902 г. р.) находилась «на иждивении мужа». Однако в домовой книге за 1940 год значится, что семья Корнаковых вернулась в СССР из Нью-Йорка, и Владимир Иванович занимал должность секретаря специального отдела в управлении гражданским воздушным флотом. Мария Ивановна работала маникюршей в парикмахерской № 5 на улице Горького, 28. Впоследствии она делала маникюр в студии имени Станиславского. В 1923 году у них родился сын Георгий, который в 1940–1950-е годы работал референтом во Всесоюзном обществе культурных связей с заграницей.

Из воспоминаний о Корнаковых:

У Корнаковых сын был Гера — красивый такой парень, взрослый, он моей мамы ровесник. И он все время говорил: «Наташка, я, — говорит, — не женюсь, я подожду, пока ты вырастешь. Я на тебе женюсь». И я была уверена, что он на мне женится. И когда он привел себе сюда невесту, я очень на него обиделась. И думаю: «Как это так, обманул…». Он умер рано очень, молодым умер, у него было расширенное сердце. То есть вот такое, что занимало чуть ли не всю грудную клетку, как мне мама рассказала. У них очень было красиво в комнате — много немецких безделушек, вазочки с какими-то там порхающими бабочками, ангелочками. Я к ним приходила всегда в комнату, руки за спину прятала, чтобы ничего не трогать, потому что они мне трогать не разрешали, и только ходила и смотрела».

С 1922 года в квартире № 50 проживала семья Епишиных. В 1920-е годы Иван Сергеевич Епишин (1894 г. р.) работал в хлебопекарне, а его брат Никита Сергеевич (1898 г. р.) числился безработным. Никита женился на портнихе Полине Андреевой, и в 1926 году у них родилась дочь Вера, которая впоследствии работала телеграфисткой, а затем в Министерстве иностранных дел. Никита Сергеевич сначала работал слесарем, потом, как и его старший брат Иван, бригадиром пекарни. Впоследствии Никита устроился мастером-кондитером в столовую-кофейню гостиницы «Интурист».

Из воспоминаний Натальи Саркисьянц о семье Епишиных:

Дети Верочки были помладше меня. У них на Новый год была очень красивая елка. И такие лампочки горели. Они видимо откуда-то из-за рубежа привезли, потому что таких у нас не было лампочек — длинненьких, витых, и там какие-то пузырьки все время бегали. Детям Веры я кукольный театр показывала, какие-то придумывала сама сказки. Мы билеты рисовали, продавали. Ну, не продавали, а играли так.

Наталья Васильевна Кузнецова, жена Ивана Макаровича Кузнецова. 1920-е годы

С 1921 года в квартире № 50 жила семья Дорофеевых. Наталья Михайловна Саркисьянц вспоминает Валентину Григорьевну Дорофееву (1912 г. р.), которая работала официанткой в ресторане гостиницы «Националь» (впоследствии она работала там же связисткой):

Валя Дорофеева работала то ли в «Метрополе», то ли в каком-то другом крупном ресторане. Вот у нее всегда очень хорошо пахло кофе в комнате, я очень любила приходить, залезала под стол и смотрела глянцевые журналы. У нее были глянцевые журналы, не знаю, где она их брала, но брала откуда-то, приносила.

Тамара Аборкина (в девичестве Кузнецова) вместе с соседками — Клавдией Александровной Дорофеевой (работала контролером в Московском доме кино) и Валентиной Григорьевной Дорофеевой (работала официанткой в ресторане гостиницы «Националь»)

С 1934 года в квартире № 50 жила Гейнрих Нина Николаевна (1901 г. р.), которая работала модисткой на разных московских фабриках. У нее был сын Николай Александрович, трудившийся грузчиком на фабрике «Большевик». Наталья Саркисьянц воспоминает:

У Гейнрих был сын Николай, ровесник моей мамы. Они такие были цыганистого типа, Коля был таким черным, кудрявым. И мама его тоже такая черная, кудрявая. Я помню, у них был еще родственник — какой-то священнослужитель. Он приезжал сюда к ней то ли из Одессы, то ли еще откуда-то. Такой крупный был мужчина с крестом, в рясе ходил.

1980–1990-е

В конце 1970-х годов коммунальную квартиру № 50 расселили. В 1983 году ее занял Гипротехмонтажстрой. Разные отделы этого инженерного бюро располагались и в других выселяемых квартирах дома, в основном в фасадной части. С начала 1984 года в «нехорошую квартиру» начали приходить посетители, прочитавшие роман «Мастер и Маргарита». В 1990 году Гипротехмонтажстрой выехал из квартиры, но аварийное состояние помещения не позволяло открыть в нем официальный музей. В 1994 году мемориальная квартира писателя была официально передана Фонду им. М. А. Булгакова под руководством Мариэтты Омаровны Чудаковой. Здесь организовывали выставки, проходили литературные вечера, концерты, и, несмотря на противодействие части соседей, а также аварийное состояние дома, фонд им. М.А. Булгакова превратил квартиру № 50 в одно из самых ярких, живых и интересных культурных мест Москвы.

Фрагменты документальных фильмов конца 1980-х — начала 1990-х годов, в которых показана «нехорошая квартира»

2000–2010-е

26 марта 2007 года в мемориальной квартире Правительство Москвы учредили первый в России государственный музей М. А. Булгакова