В начале 1920-х годов семья Гордонов переехала из Прибалтики в Москву. Не все жители дома 10 по Большой Садовой жили в коммунальных квартирах. Были и исключения. Ефим Гордон заключил в жилтовариществом договор, согласно которому его не могли уплотнить, а взамен он должен был платить регулярно ренту и произвести ремонтные работы. Правда, впоследствии Гордонов все-таки уплотнили.

Квартира № 12. История семьи Гордонов

Квартира № 12. История семьи Гордонов

Квартира № 12. Фотографии семьи Гордонов

  Не все жители дома жили в коммунальных квартирах. Были и исключения. Ефим Гордон заключил в жилтовариществом договор, согласно которому его не могли уплотнить, а взамен он должен был платить регулярно ренту и произвести ремонтные работы. Правда, впоследствии Гордонов все-таки уплотнили.

По воспоминаниям внучки Ефима Михайловича Марии Борисовны Друговой, после войны им принадлежали две комнаты из пяти. В одной проживали Ефим Михайлович и Евгения Соломоновна, а в другой — их дочь Мария Ефимовна с мужем и двумя детьми. Соломон Ефимович жил вместе со своей семьей в бывшей комнате для прислуги. Семья оставалась в квартире № 12 до 1960 года.

Квартира № 12. История семьи Гордонов

Квартира № 12. История семьи Гордонов

Праздничный стол семьи Межеричер, квартира № 12. Слева направо: няня Андрея и Татьяны Елизавета Александровна Решетнёва, Андрей Межеричер в возрасте пяти лет, его сестра Татьяна Межеричер, отец Игорь Леонидович, тетя со стороны отца Людмила, мама Елена Григорьевна, фронтовой друг Игоря Леонидовича археолог Николай Яковлевич Мерперт, подруга Елены Григорьевны по учебе в пединституте Елена Аввакумова. Справа семья Владимировых, друзей семьи Межеричер: Александр, Галина и сын Серёжа. 1961 год. Из личного архива Андрея Межеричера.

Отец Игоря Леонидовича – Леонид Петрович Межеричер (1898-1938) был советским журналистом, художником-карикатуристом и теоретиком фотографии. Леонид Петрович – автор сценария к известному фото-проекту «24 часа из жизни Филипповых» (1931 г.), рассказывающему о повседневности московского рабочего завода «Красный пролетарий». Погиб в лагере в Магаданской области.

В соседней комнате проживала семья брата Елены Григорьевны: Владимир Григорьевич Соломонович (1936 г.р.), инструктор по физической культуре на стадионе «Красное знамя», а затем работник Института физкультуры при Министерстве угольной промышленности, его жена Фаина Львовна (1929 г.р.), сотрудница фармацевтической фабрики, и их дочери – Лариса (1956 г.р.) и Галина (1962 г.р.). Семья Соломоновичей выехала из дома позже – в 1972 году.

Воспоминания о детстве в квартире № 12. Написано Андреем Межеричером (1956 г.р.) в Стокгольме 16 октября 2020 года для нашего сайта по истории дома:

Я хорошо помню расположение комнат в квартире. Была высокая входная дверь из двух створок, за ней квадратная прихожая, казавшаяся мне ребёнку довольно большой. Из неё был вход направо в нашу комнату. Затем сужение коридора с дверью в туалет, совмещённый с ванной. Он был общим, по утрам здесь стояла очередь и соседи часто ругались. Затем справа – вход в комнату Соломоновичей. Дальше коридор немного расширялся, прямо продолжался коридор с комнатам, а налево короткий коридор вёл в кухню. Здесь по правую руку была кладовка. Далее была просторная общая кухня. В ней слева у стены двойная раковина с кранами для воды, далее две газовые плиты с четырьмя конфорками и духовкой каждая, затем в конце левой стены, в самом углу – «чёрный ход», с дверью ведущей на лестницу, выходившую на общий двор нашего дома. Через неё нас детей выпускали гулять во двор. Вдоль всей следующей стены с окном во двор стояли кухонные столы – наш и соседей. Из окна родители кричали нам детям во двор, зовя домой. Кухонные столы соседей продолжались и вдоль следующей стены. Всего их было пять по количеству комнат. На кухне всегда было жарко от плит, но довольно тихо и мирно для общей квартиры. В основном коридоре, после двери наших родственников Соломоновичей было ещё три комнаты, в которых жили семья Батовых (мать уборщица ЖЭКа и двое дочерей), семья Кожуро ( он был ровесником папы и приходил к нам в гости, работал в Военторге, она – не помню где) и молодая модная девушка Нина Селиванова, работавшая в магазине. Она всегда меня постригала, когда я был маленьким.

Схема квартиры, начерченная Андреем Межеричером.

Коридор упирался в дверь ещё одной, довольно большой кладовки. По правой стене до неё жили Батовы, а слева корридор слегка расширялся и там были две комнаты, Кожуро и Селивановой. В кладовке были вещи, сложённые всеми соседями и стоял фотоувеличитель. Там мой папа-фотограф печатал свои снимки, чем соседи были не очень довольны. Он выходил оттуда, щурясь на лампочку коридора с большим кюветом в руках, в котором плавали в растворе фотографии и быстро шёл на кухню к раковине промывать их. В то время, которое я помню, мне было лет пять-шесть, моё детское восприятие улавливало не всё, а то, что отлагалось в памяти, несло в себе отпечаток моего детского восприятия. Я помню, что пол в комнатах был паркетный, наборный и его надо было натирать мастикой. Мы делали это всей семьёй, в коридорах пол был дощатым, покрашенным в коричневый цвет. Местами краска вытерлась, особенно на кухне около плит, а так же около туалета, над чем мы с моей двоюродной сестричкой и закадычной подружкой Ларисой хихикали между собой.

Андрей Межеричер и его двоюродная сестра Лариса Соломонович в квартире № 12. Конец 1950-х годов. Из личного архива Андрея Межеричера.

Я помню соседку Ирину Батову, грузную добрую и неторопливую женщину невысокого роста. Нам с сестрёнкой казалось, что она ходит переваливаясь, как утка и мы об этом перешептывались между собой и тоже хихикали. Я не помню никого из других детей в квартире, хотя они должны были быть. Мы играли всегда с Ларисой, которая была моей молочной сестрой и младше меня всего на три месяца и два дня. Гуляли мы в нашем дворе, играли с другими детьми, катались на трёхколёсных велосипедах по кругу, и на улицу по гулкому проходу нам ходить не разрешалось. Мы и не ходили. Мы были послушные дети. Основная наша шалость заключалось в том, что мы подбегали группкой к двери подъезда, где сейчас ваш музей, открывали её и смотрели на стоящую большую фигуру негра, держащего в вытянутой вверх руке круглую лампу-светильник. Мы пугались его чёрного лица с белыми зрачками глаз и белыми зубами и с веселым визгом убегали, чтобы вскоре прибежать опять. Вот наверно и всё.

Татьяна Межеричер в квартире № 12. Первое сентября. Начало 1960-х годов.

Вот ещё я помню шум Садового кольца , когда няня открывала большую форточку окна для проветривания комнаты. Часто это было, когда меня клали спать днём. Подоконник был высоким, довольно широким и белым. Белым же были и двойные рамы окна. Между ними зимой помню лежала вата. Няня была небольшого роста и я, свернувшись калачиком под одеялом, полузакрытыми усталыми глазами видел, как она брала стул, чтобы открыть сначала одну форточку, а затем в ней же вторую размером поменьше во внешней раме окна. Гул улицы врывался в комнату вместе с прохладным воздухом. Я различал в общем потоке звуков жужжание троллейбусов, гудки автомобилей и рычание моторов грузовиков. Это был мир моего детства, я его помню и люблю, как и квартиру на Большой Садовой, в которой мы жили несколько моих ранних лет.

Стихотворение о детстве в доме № 10 по Большой Садовой, написанное Андреем Межеричером в 2016 году.

Альбом семейный пожелтел,
Я фотографии смотрел,
Картонные страницы.
Их стыки пропитала пыль,
Я лица многие забыл,
Но мне ночами снится
Дом, где ребёнком проживал,
Двор, где с соседскими играл,
И бегал очумело,
Качели, с домино столы,
Деревьев белые стволы,
Покрашенные мелом.

Шестидесятые года.
Иначе было все тогда.
Вот снимок потускнелый,
На нем как много лет назад
Наш двор и бабушки сидят
У клумбы захирелой.
Велосипед -три колеса,
Соседей в окнах голоса,
Бежит собака, лая,
Из подворотни шум машин:
Я не хожу туда один,
Там улица большая.

Альбому очень много лет,
В нем есть и бабушка и дед.
На снимке заурядном
Иx лица стёрлись и глаза,
А мне достались голоса
И двери стук парадной.
Я полистать его был рад:
Между страницами лежат
Концертные билеты,
Перо, засушенный цветок,
Ажурный тонкий веерок
Как прошлого приметы.

Вся наша жизнь как тот альбом:
Уже от лет покрылась мхом
Обложка расписная,
Он позабыт, но вот опять
Возьмём его, чтоб полистать,
О жизни рассуждая.
А что оставим мы с тобой,
Когда покинем мир земной
Уйдём в миры другие?
Безликий с фотками планшет?
Как хорошо, что жив поэт
И есть часы ночные!

Ефим Михайлович (Хаим Мовшевич) Гордон (1886–1960) и его жена Евгения Соломоновна (Зельда Шлемовна) Гордон (1890–1971), в девичестве Гинзбург, вместе с детьми Марией и Соломоном въехали в квартиру № 12 в 1923 году.

Ефим и Евгения Гордоны. Рига, 1907. Из личного архива внучки Е.М. Гордона Марии Борисовны Друговой

Ефим Михайлович родился в Вильне (Вильнюсе) в бедной и многочисленной еврейской семье Мовши Гордона, который тогда был женат уже во второй раз на вдове с детьми от первого брака. В семье Гордонов передается история о том, как Мовша пришел домой и спросил у жены: «Отчего так шумно?». Она ответила: «Твои дети и мои дети играют с нашими детьми». Ефим Михайлович рано начал работать, знал помимо русского и идиша литовский, польский, немецкий и латышский языки. До революции он числился виленским мещанином и служил в главной конторе рижского цинковального и металлического завода «Звезда», принадлежавшего купцу первой гильдии Абраму Штерену.

В семье сохранилась доверенность 1915 года, согласно которой Гордон получал право заведовать и управлять всеми торговыми делами Штерена.

Квартира № 12. Документы семьи Гордонов.

Квартира № 12. Документы семьи Гордонов.

Семья Гордонов переехала в Москву не позднее 1918 года. Сначала они поселились в поселке Малаховка, в котором в 1920-е годы около 20 % населения составляли евреи, действовала синагога и была открыта еврейская трудовая школа-колония с преподаванием на идише. Через некоторое время Гордоны переехали в Докучаев переулок, располагающийся недалеко от Каланчевской (ныне Комсомольской) площади. С 1923 года Гордоны занимали квартиру № 12 в доме на Большой Садовой.

Евгения Гордон с дочерью Марией. Москва, 1918. Из личного архива М.Б. Друговой

Договор 1923 года

Договор на аренду квартиры был заключен 8 октября 1923 года сроком на три года. Плата составляла 350 червонцев «въездных», а затем 180 рублей золотом в месяц, включая оплату отопления с 1 октября по 1 апреля. Кроме этого, Ефим Михайлович Гордон обязался произвести ремонт квартиры за свой счет. Он имел право передать квартиру другому жильцу, но для этого был «должен войти по этому поводу в соглашение с Правлением Жилищн. Т-ва».

Первая страница договора между Ефимом Гордоном и председателем правления рабоче-жилищного товарищества дома № 10 по Большой Садовой. ЦГА Москвы. ОХД после 1917 года. Ф. 2433. Оп. 4. Д. 725. Л. 137

Как и любой квартиросъемщик, Ефим Михайлович обладал правами и обязанностями. Так, например, один из пунктов договора гласил: «В случае неуплаты своевременно за квартиру или выезда из занимаемого помещения ранее срока договора, Рабочее Жил. Т-во имеет право отдавать помещение другим лицам, оставляя право за Жил. Т-вом взыскать с Е. М. Гордона деньги за время по срок договора за неустойку». Другим непременным условием аренды было требование соблюдать чистоту в квартире и доме: «паркетные полы не промывать, а натирать мастикой», «не допускать разогревания самоваров и колки дров на лестницах», «не засаривать клозетов, ванной и раковины, выливать помои и выбрасывать мусор в указанные места, не выставлять никаких вещей на парадной лестнице, не выбивать пыли и не чистить одежду».

Живущие у Гордона должны были «иметь установленные документы на жительство и предъявлять таковые в домовую контору для прописки и отметки в милицию, а равно необходимо сообщать в домовую контору письменно о прибывающих и выбывающих». При этом у Гордона имелась «охранная грамота», защищавшая от любых уплотнений: «Правление Рабоч. Жил. Т-ва на основании договора, заключенного им с Моск. Коммун. Хоз. от 18 мая 1922 г. за № 1506, обязуется перед гр. Гордон не уплотнять его квартиры и не изъять из таковой никакой 10 % или иной могущей быть изданной нормы на все время сего договора и безразлично от того имеется ли в квартире лишняя площадь или нет. Право самоуплотнения предоставляется лишь гр. Гордону и по его желанию».

Евгения и Ефим Гордоны с детьми Марией и Соломоном. Евпатория, 1925. Из личного архива М.Б. Друговой

Впоследствии Гордонов все-таки уплотнили. По воспоминаниям внучки Ефима Михайловича Марии Борисовны Друговой, после войны семье принадлежали две комнаты из пяти. В одной проживали Ефим Михайлович и Евгения Соломоновна, а в другой — их дочь Мария Ефимовна с мужем и двумя детьми. Соломон Ефимович жил вместе со своей семьей в бывшей комнате для прислуги.

Семья Гордонов в 1930–1940-е годы

Мария Ефимовна Гордон (1909–1995) окончила Московский областной педагогический институт имени Н. К. Крупской. С 1947 по 1967 годы она работала в издательстве «Художественная литература» в редакции русской классики. Ее брат Соломон Ефимович Гордон (1914–1972) был инженером-конструктором. В 1930 году Мария Ефимовна вышла замуж за филолога, специалиста по Н. С. Лескову Бориса Михайловича Другова (1908–1947). По воспоминаниям их дочери Марии Борисовны Друговой, этот брак встретил сопротивление с обеих сторон: «Все были возмущены. Родители папы приготовили ему поповскую дочку, у мамы тоже были на примете еврейские мальчики. А тут — на тебе. Девять лет маму не пускали в семью отца. Но во время войны их отношения наладились». Семья Гордонов не была религиозной, однако Мария Борисовна помнит, как дедушка в определенные часы сидел покрытый талесом (талес или талит, — молитвенное облачение в иудаизме, представляющее собой особым образом изготовленное прямоугольное покрывало) и читал молитвы.

Ефим Гордон с внучками Марией и Маргаритой (дочь Соломона Гордона) в своей комнате в квартире № 12. Начало 1950-х. Из личного архива М.Б. Друговой

К Гордонам в квартиру № 12 в то время приходило много гостей — в том числе режиссер Соломон Михоэлс, поэт Сергей Чекмарев, фотограф и полярник Александр Лесс, физик Александр Хргиан, актер Михаил Гаркави, историк литературы, первый декан филологического факультета МГУ Николай Гудзий. Михоэлс родился в Динабурге (сейчас Даугавпилс) и жил там по соседству с семьей Евгении Соломоновны. В 1930-е годы Мария Ефимовна с родителями часто ходили в Государственный еврейский театр на Малой Бронной, где Михоэлс тогда служил главным режиссером.

Борис Другов через два года после войны умер от туберкулеза: «Маме сказали, что все, что его окружало, нужно было сжечь. И мама, обливаясь слезами, за две ночи в буржуйке сожгла библиотеку», — вспоминала Мария Борисовна Другова.

Воспоминания

Мария Борисовна Другова (р. 1945), дочь Марии Ефимовны Гордон и Бориса Михайловича Другова жила в квартире № 12 с рождения до 1960 года. Она делится воспоминаниями о разных периодах своей жизни.

О детском саде при фабрике «Дукат»:

В детском саду зимой нас всех завязывали в спальные мешки и укладывали спать на веранду. Так мы проводили тихий час. Я с большой теплотой вспоминаю наш детский сад. У нас были веселые игры. Например, выкладывались на стол разные предметы, и нужно было их запомнить. Потом кого-то выводили из комнаты, что-то убирали, и ребенку нужно было вспомнить, чего не хватает.

Детский сад при фабрике «Дукат». Третья слева Мария Другова. Около 1951 года. Из личного архива М.Б. Другово

Мария Другова с дворовыми ребятами между домом № 10 и домом № 8. 1952. Из личного архива М.Б. Другово

О жизни в квартире № 12:

Все праздники квартиры — свадьбы, уход в армию — отмечались в нашей 22-метровой комнате. Мы там и спектакли устраивали. Брат вешал простыню, и мы делали кукольный театр, сами клеили елочные игрушки.

В соседней комнате жила Софья Александровна Кантор. Она умерла в 1953 году в возрасте 72 лет. Я ее звала на «ты» и Сонюшка. Я у нее стихи декламировала в комнате, мы очень любили друг друга. Она оставила нам все вещи по описи, в том числе и роскошную вазу в стиле модерн. В другой комнате жили Батовы — вдова с тремя дочками. Ее муж во время войны прикрыл своим телом генерала. И я помню, что каждое 9 мая к нам генерал приходил. Все три дочки были старше меня и были очень работящими. У них в комнате стояли четыре кровати, обеденный стол, письменный стол и не было тесно. Еще жила семья слесаря и кассирши из галантереи. Когда мне было 12–13 лет, я выпускала газету в квартире. Она называлась «О том, о сем». Выпустила семь или восемь номеров. У нас в коридоре висел телефон, и под телефоном висела как раз эта газета. Помню, что ходила ко всем и клянчила: «Дайте заметку!».

Софья Александровна Кантор (1892–1953). Соседка Гордонов по коммунальной квартире № 12. Родилась в Днепропетровске. В доме с 1924 года. Работала начальником иностранного кабинета Артиллерийской академии РККА им. Ф.Э. Дзержинского. 1910-е. Из личного архива М.Б. Друговой

О семье работницы фабрики «Дукат», проживавшей в подъезде под лестницей:

Помню, что под лестницей в подъезде жила семья — муж, жена и ребенок. Жена работала на фабрике «Дукат». Около 1952–1953 года на фабрику «Дукат» как-то приехала иностранная делегация, и начали все говорить, что наши рабочие обеспечены жильем. А эта женщина говорит им: «Придите и посмотрите. Мы живем втроем под лестницей без удобств». Они пришли, и только тогда им дали жилье

О печатной машинке дедушки Ефима Гордона:

У дедушки была печатная машинка «Ундервуд», он за деньги набивал различные тексты — роли актерам, какие-то документы для моего детского сада при фабрике. Над нашим подъездом висела вывеска «Переписка на машинке». Как-то после войны к дедушке пришел один человек и попросил в бланк Героя Советского Союза впечатать свое имя. Предлагал большие деньги. Но дедушка отказался.

Ефим и Евгения Гордоны в своей комнате в квартире № 12. Начало 1950-х. Из личного архива М.Б. Друговой

Квартира №12. Семейные фотографии Гордонов.

Квартира №12. Семейные фотографии Гордонов.

1900–1910-е

С 1911 по 1917 гг. квартиру № 12 арендовала Юлия Ивановна Циммерман, жена члена Московской судебной палаты Александра Акакиевича Циммермана.

1920–1930-е

В 1923 году в 12-ую квартиру въехали Ефим Михайлович Гордон (1886-1960) и его жена Евгения Соломоновна (1890-1971) вместе с детьми Марией и Соломоном. Не все жители дома жили в коммунальных квартирах. Были и исключения. Ефим Гордон заключил в жилтовариществом договор, согласно которому его не могли уплотнить, а взамен он должен был платить регулярно ренту и произвести ремонтные работы. Правда, впоследствии Гордонов все-таки уплотнили.

Список жильцов квартиры №12 в апреле 1924 года

Документы семьи Гордонов.

1940–1970-е

Главным источником сведений о жильцах дома за 1940–1970-е годы послужили три домовые книги — для удобства они пронумерованы: домовая книга 1 (1940–1944), домовая книга 2 (1944–1958), домовая книга 3 (1958–1970-е).

Согласно списку жителей дома, составленному в 1940 году, в квартире № 12 проживали 14 человек. Помимо семьи Ефима Гордона, счетовода детского внешкольного комбината при заводе Революции 1905 года, в квартире проживали литературный работник Гослитиздат, счетовод аптеки № 17, адъютант Народного комиссара Главного управления Всеобщего обучения НКО СССР, переплетчица мебельной фабрики «Красный пролетарий» и др.

Список жителей на 1940 год

Согласно поквартирному списку 1958 года домовой книги 3 (1958–1970-е), в квартире № 12 проживали десять человек — начальник цеха швейной фабрики, старший инженер Института минерального сырья, инструктор Главвоенторга, уборщица 9-го домоуправления и др.

Список жителей на 1958 год

История семьи Гордонов

Семья виленского мещанина Ефима Гордона, получившего в 1923 году «охранную грамоту», защищавшую от любых уплотнений, сожженная в буржуйке библиотека, иудейские молитвы, режиссер Соломон Михоэлс, а также коммунальная газета «О том, о сем»

История семьи Гордонов

Ефим и Евгения Гордоны. Рига, 1907. Из личного архива внучки Е.М. Гордона Марии Борисовны Друговой

Квартира №12. Семейные фотографии Гордонов.

История семьи Межеричер

Фотограф Игорь Межеричер, его жена учитель географии Елена и их дети – Татьяна и Андрей – проживали в квартире № 12 с 1957 по 1963 гг.

История семьи Межеричер

Праздничный стол семьи Межеричер, квартира № 12. 1961 год. Из личного архива Андрея Межеричера.