1900–1910-е

До революции в 9 квартирах шестого подъезда дома № 10 на Большой Садовой располагалось общежитие московских Высших женских курсов. На втором этаже курсистки жили в 37-й, 46-й и 47-й квартирах, на третьем — в 48-й, 49-й, и на четвертом — в 41-й, 50-й, 51-й. Илья Пигит строил свой доходный дом для интеллигенции — со студиями для художников, с четырех- и пятикомнатными квартирами, с ваннами и телефонами. И только в 6-м подъезде, перед сдачей в эксплуатацию последней части дома, были частично перепланированы квартиры под общежитие Высших женских курсов. Заведующей общежитием в течение первых девяти лет была Л.В. Чоколова, а затем — Н.И. Иванова. Это было общежитие старейших в России Высших женских курсов Владимира Ивановича Герье, открытых в 1872 году и просуществовавших с небольшим перерывом (1888–1900) до 1918 года (В.И. Герье скончался в 1919-м). После этого на их базе был создан так называемый 2-й МГУ (1918–1930), с 1930-го — уже Московский государственный педагогический институт, с 1990-го ставший Педагогическим университетом. Если в первые десятилетия существования курсов свидетельство об успешном их окончании никаких прав выпускницам не предоставляло, то уже в «Уставе о Высших Женских курсах» от 1906 года говорилось, что московские Высшие женские курсы «есть автономное учреждение, управляемое на основании Устава …коллективными органами управления — советом преподавателей, деканом и советом попечителей», окончившим его «выдается свидетельство о прохождении курса равнозначительное с дипломами соответствующих факультетов университетов». На курсы принимались лица разных сословий, окончившие средние учебные заведения. Так В.П. Воскресенская — дочь православного священника, Белла Розенфельд (первая жена художника Марка Шагала) — иудейка, Т.П. Краснопевцева — дворянка, дочь надворного советника.
Общежитие Высших женских курсов Герье

1920–1930-е

В 1918 году доходный дом Пигита был национализирован и превратился в рабочую коммуну бывшей типографии И. Машистова. (Сама типография до революции находилась на противоположной стороне Большой Садовой). Высшие женские курсы были закрыты, и шесть из девяти квартир объединили по две: 46/37, 48/39, 50/41. Для этого между ними были удалены стены и в итоге такой перепланировки квартиры оказались без ванных комнат. Первый в Москве дом-рабкоммуна заселялся работниками московских типографий и в таком виде просуществовал до 1922 года, причем в документах того времени особенно подчеркивалось, что за это время рабочие привели «своим аккуратным ведением хозяйства в образцовое состояние владение». Тем не менее, в мае 1922 года, несмотря на протесты отдельных жильцов, анонимную жалобу и последовавший за ней визит специальной инспекции, дом все же был передан в эксплуатацию новому жилищному товариществу.

Циковский Н.С. (?). Дом Коммуны на Садовой. 1921 г. Лист 77. Литография с тоном

В апреле 1924 года в квартире были прописаны две семьи: Ефим Яковлевич Бабай с женой Анной Давидовной, трое Микини (вероятно, мать и две дочери) без определенных занятий и две уборщицы: Софья Никифоровна Никифорова и Мария Ефимовна Дорофеева. Мария Ефимовна была уборщицей в памятном Булгакову детском саду «Золотая рыбка» — несколько дней в сентябре 1921 года он ночевал в служебной квартире этого детского сада у родственников мужа сестры Надежды. В 1925 году в списках жильцов дома уже нет семьи Микини, а вместо них появились три новые фамилии — Израилева, А.Н. Леви и С.С. Леви

Список жильцов квартиры № 51 в апреле 1924 года

1940–1970-е

Главным источником сведений о жильцах дома за 1940–1970-е годы послужили три домовые книги — для удобства они пронумерованы: домовая книга 1 (1940–1944), домовая книга 2 (1944–1958), домовая книга 3 (1958–1970-е).

Согласно списку, составленному в 1940 году, в квартире № 51 проживали 15 человек — топограф в Государственном союзном географическом тресте, студент Института иностранных языков и др.

Список жителей на 1940 год

Согласно списку домовой книги № 3, составленному в 1958 году, в квартире № 51 проживали 15 человек — учительница, токарь, продавец в магазине, комендант Дома звукозаписи, преподаватель средней женской школы и др.

Список жителей на 1958 год

Семья Королевых-Куликовых, жившая в квартире № 51 с 1917 по 1978 годы.

С 1917 года (по другим данным с 1920 года) в квартире № 51 проживала семья Королевых-Куликовых. Первой въехала в коммунальную квартиру Мария Васильевна Королева (1876-1948), родившаяся в деревне Бутырки Тульской области. Ее дочь Ольга Ивановна Королева (1903 г.р.) в 1940-50-е годы работала сначала продавщицей в детском отделе Петровского пассажа, а затем в магазине № 45, находившемся по адресу улица Горького, 12. Сын Марии Васильевны Королевой Виктор Иванович (1917 г.р.) трудился слесарем на Сущевском механическом заводе имени Дзержинского. Он пропал без вести во время войны. Ольга Ивановна Королева была замужем за Ефимом

Терентьевичем Куликовым, арестованным в 1938 году. В семье сохранились документы, связанные с арестом Ефима Куликова.

Своими воспоминаниями поделилась внучка Ольги Ивановны и Ефима Терентьевича Татьяна Борисовна Ясашина (1956 г.р.), выехавшая из дома в 1978 году.

«Жизнь во дворе была очень насыщенной. Мы там бегали, играли в казаки-разбойники: звонили в свои квартиры и вбегали всей гурьбой, а уходили с кухни по черному ходу. Носились через 6 дом, где у нас тоже были друзья. Сначала мы играли во дворе, а потом все чаще стали гулять в скверике Минмонтажспецстроя (Министерство монтажных и специальных строительных работ). Это соседний дом налево. Плиты там были такими, как будто расчерчены для игры в классики, мы на них играли. Сейчас там ходят машины, открыли проезд, но раньше его не было.

Когда я еще в школе училась, мы с мамой ходили гулять в Сад Аквариум. Там стоял летний кинотеатр, и мы, когда немного подросли, бегали туда смотреть кино: «Бриллиантовая рука» и все, что выходило тогда, в 60-е годы. Нас всегда привлекали красивые афиши фильмов. Однако работал он только летом, а осенью кинотеатр закрывали.

Когда мы стали старше, то стали всей нашей гурьбой ходить на Патриаршие кататься на коньках. Тут у нас началась любовь-морковь, парочками катались. В это время на Патриарших всегда было много народу, по вечерам крутили известные песни, выступали современные ансамбли. Мне особенно помнится песня про толстого Карлсона на мотив известной «Yellow River».

Я понимаю сейчас, что жили мы в коммуналке очень дружно. Соседи друг друга угощали пирогами, на Пасху – куличами. Хотя Пасху не особо отмечали, так как моя бабушка была партийным человеком с 1930 года. Зато, например, на 7 ноября она всегда с 6 утра пекла на всех домочадцев пироги. Все вместе ходили на улицу Горького, смотрели парады.

Еще я помню, как во втором-третьем классе я ходила к соседям дяде Коле и тете Вале Замсам учить их английскому. Заводила им тетрадки, учила их алфавиту. Как будто вела настоящий урок, а они мне подыгрывали. Мы спокойно ходили в гости друг к другу. Мне почему-то особенно запомнилась очень красиво вышитая цветами скатерть, которую тетя Валя сама сделала.

Примерно в 1968 году, когда я была в 5-6 классе, наша семья выиграла в лотерее мотоцикл «Урал», который в то время стоил 480-500 рублей. Транспорт мы брать не стали, а забрали выигрыш деньгами. На них в мебельном магазине напротив мы купили очень красивый немецкий сервант со стеклянными дверьми и чешский письменный стол для меня с секретерами и ящиками.

Я не расстраивалась, когда совсем уехала из этой квартиры. Мне очень понравилось Орехово-Борисово. Вообще, можно было бы остаться в этом доме еще на какое-то время. Говорят, тем, кто прожил в центре Москвы 50 лет, выдавали другие хорошие квартиры тоже в центре, неподалеку. Но мы тогда, к сожалению, об этом не слышали. Мне намного позже рассказала мать моей подруги. Если бы я это знала, то, наверное, осталась бы в этом доме. Однако от сознания того, что людям дают отдельную квартиру с тремя комнатами, большим балконом и подсобными помещениями, лифтом все приходили просто в восторг и сразу же съезжали, не задумываясь ни о чем».

Квартира № 51. Семейные фотографии Королевых-Куликовых 1920–60-е годы

Из интервью с внучкой Ефима Терентьевича Куликова Татьяной Борисовной Ясашиной: «Мой дедушка родился в Риге, поэтому в 1938 году его назвали латышским шпионом, оклеветали и арестовали. Он прислал домой три телеграммы. В первой, которая пришла где-то в 1942, он сообщает, что освобожден, жив-здоров и скоро будет дома. Следующая пришла из Хабаровского края. Дедушка писал о том, что тяжело болеет и лежит в больнице. Последняя весть о дедушке прибыла из Магадана: «Свидетельство о браке с Куликовым Ефимом Терентьевичем получено. Вышлю деньги умершего». Ни мама, ни бабушка этим делом не хотели заниматься, да и вообще не говорили об этом. Только потом, многим позже, я выяснила, что многие женщины в сороковые года получали абсолютно аналогичные письма: сначала о том, что жив-здоров, потом – что болен, затем – о смерти. Я сейчас почти уверена, что дедушку никуда не возили, а расстреляли тогда же в 1938».

Татьяна Борисовна Ясашина нашла в ГАРФе жалобу деда наркому Внутренних дел. Жалоба датируется 1940 годом и была написана в Свердловской области.

Наркому Внутдел СССР г. Москва.
От з/к Куликова Ефима Терентьевича
Осужд. Особым Совещанием НКВД в Москве
За КРД. На 10 лет ИТЛ.

Жалоба

Арестован я органами НКВД 22/II – 38 г. у себя на квартире гор. Москва, Большая Садовая ул., дом 10, кв. 51.

На допрос был вызван 25/II – 38 г. следователем Афанасьевым, который предъявил мне обвинение устно, что я состою членом контрреволюционной организации Латвии. Я задал вопрос следователю Афанасьеву, какими вы оперируете фактами, что прямо без всяких разговоров считаете меня членом вышеуказанной организации, о которой я не только ничего не знаю: а мне прослужившему 16 с половиной лет в Органах Рабоче-Крестьянской Красной Милиции, честно, без всякой помарки как по службе: а равно и в политическом отношении, никто не мог дать и намека на это, поскольку я немедленно принял бы соответствующие меры для ликвидации этой контрреволюционной организации. Если вы чем и располагаете, говорю я следователю, то это вымыслы отдельных лиц – клеветников и все. Которых, необходимо; считаю, выявить и посадить на мое место – поскольку это действительно контрреволюция. Взять человека без единого пятна, сверху донизу преданного делу социалистического строительства, делу Правительства, делу Партии и назвать его контрреволюционером. Ну что это? Говорил я следователю и одновременно и убедительно следователя Афанасьева серьезно заняться этим вопросом и выявить еще одно осиное гнездо из троцкистско-бухаринского отрепья и уничтожить его. Я перед вами факт жертвы этих бандитов, козырь в ваших руках, разбирайте откуда это тянется, а я буду сидеть и ожидать в камере тюрьмы сколько на это потребуется времени.

После этого надо было ожидать от следователя как от представителя Советской Разведки действительно стоящего на точке революционной законности и принимая законные, нетерпящие никакого отлагательства, требования, немедленного расследования органов, что за организация, как мог в нее попасть Куликов? Куликов: работник РККМ с 1921 г. /беспрерывная служба/, несколько раз премирован за отличную работу, выходец из бедняцкой семьи, б/п, м/гр, жена член ВКП/б/. Ведь кажется есть чем было заинтересоваться. Но в ожидании к великому моему удивлению получилось из ряда вон выходящее. На другие сутки следователь Афанасьев меня спрашивает: ты родился в Латвии? Я ответил да в Латвии. Ну вот значит ты так или иначе являешься членом контрреволюционной организации Латвии. Ну что будешь больше говорить, о чем просить, гражданин… с позволения сказать этого следователя. Выводы, я думаю, Вы сделаете сами по этой части. Протокол об этом, предлагаемый следователем, я подписать отказался. 17-го марта 1938 г. я снова был вызван на допрос следователем Афанасьевым, который сказал мне, что ты член контрреволюционной организации не Латвии, а Польши. Почему это произошло изменение, спросил я следователя. Ты, говорит, в плену был в Польше. Я говорю, был. Ну вот там тебя и завербовал Шиман Яков Осипович. Дальше без дальнейших разговоров следователь Афанасьев составил протокол исключительно в своем духе и предложил мне его подписать. Я категорически от подписания отказался, сказал, что это вымысел и больше ничего. Тогда следователь Афанасьев позвал двух человек из соседних кабинетов /незнаю их фамилии/ они схватили меня, избили насильно заставили подписать составленный Афанасьевым материал не читавши., следовательно я и до сих пор не знаю его редакции. Вот это последнее я не хотел Вам сообщать, гражданин Нарком, совестно ведь, что у нас в НКВД были такие мерзавцы как Афанасьев.

Разбирая мое дело Особое Совещание также подошло однобоко не взирая на полную несостоятельность предъявленного мне обвинения, тем не менее вынесено мне 10 лет ИТЛ за КРД. Которой нет и не было ни на одну йоту. Вот и вся история моего делаю гр-н Нарком. Прошу Вас убедительно и по возможности скорее разобрать мое дело и дать соответствующее направление о моем немедленном освобождении, ибо нести наказание ни за что очень тяжело. Я еще полон сил и энергии для работ в рядах свободно-трудящихся гр-н, победоносно закончивших Социалистическое строительство и торжественно шагающих по пути к коммунистическому обществу.

Родился я в 1896 г. в г. Риге в семье кр-на бедняка, семь лет работал по найму до 1915 г. там же в Риге на ______, с 1915 г. в Красной Армии в г. Двинске в 7-м погранполку. В 1919 г. в сентябре м-це я попал в плен в г. Дисна на Западной Двине. В 1912 г. в апреле м-це из плена бежал и был принят в 10-й стрел. полк в гор. Минске где и служил до 10 июня и как рожд. 1896 года по приказу Правительства был переведен в Рабоче-Крестьянскую Красную Милицию г. Москвы, где я работал до дня ареста без отрыва.

Два мои брата участники на протяжении всей Гражданской войны, начиная со дня ее организации, кончая Красной Армией, сейчас оба инвалиды.
Ранее я не судился. Не лишался избирательных прав, образование мое низшее, б/п.

К сему Куликов

____мая 1940 г.
Прииск Средний-
уч. Аммональный