Квартира № 5. Давид Садукович Пигит. Племянник домовладельца Ильи Пигита

Квартира № 5. Давид Садукович Пигит. Племянник домовладельца Ильи Пигита

Квартира № 5. Анна Садуковна Пигит. Племянница домовладельца Ильи Пигита

Квартира № 5. Анна Садуковна Пигит. Племянница домовладельца Ильи Пигита

Арест произошел внезапно, и в следственное отделение попали все находившиеся на тот момент в квартире люди: левая эсерка Мария Александровна Попова, проживавшая вместе с Лазарем Шмидтом, социалистка-революционерка Вера Тарасова и эсерка Вера Штольтерфорт, отбывавшие каторгу вместе с Фани Каплан, квартирантка слушательница юридического факультета университета Шанявского Мария Коциовская. Все были освобождены за непричастность к покушению на Ленина.

Заключение о лицах, задержанных на квартире Пигит Б. Садовая, д. № 10, кв. 5

1) Мария Александровна Попова оказалась на этой квартире лишь потому, что там проживал Лазарь Шмидт, с которым она находится в близких отношениях. К делу о покушении на убийство тов. Ленина М. А. Попова абсолютно никакого отношения не имеет.
Предлагаю:
М. А. Попову из-под стражи освободить.
2) Давид Савельевич Пигит, «беспартийный марксист и интернационалист». Имеет обыкновение после каждого незначительного акта против Совнаркома быть арестованным. Так он был арестован после убийства графа Мирбаха и освобожден по просьбе ряда коммунистов. Ныне предлагаю освободить его без таковых ходатайств.
3) Анна Савельевна Пигит, бывшая каторжанка, отбывавшая каторгу совместно с Ф. Каплан.
4) Тарасова Вера Михайловна, тоже отбывала каторгу совокупно с Ф. Каплан.
5) К Вере Штольтерфот отношение то же самое.
Все трое имели связь с Ф. Каплан исключительно как с лицом, с которым они совместно отбывали каторгу.
Пигит — левая эсерка. Тарасова стала просто обывательницей; Штольтерфот по настроению «вообще эсерка», но тоже отошла от политики и работает в советских учреждениях.
Все трое [имеют] политические расхождения с Фани Каплан. Кроме того нет ни малейших намеков на их прикосновенность к покушению на убийство тов. Ленина. Интересами следствия их дальнейшее содержание под стражей тоже отнюдь не диктуется.
Предлагаю всех троих освободить.
6) Мария Коциовская — хорошенькая барышня, квартирантка Пигит. Тоже никакого отношения к делу не имеет.
Предлагаю постановить:
1) Освободить из-под стражи:
Марию Александровну Попову,
Давида Савельевича Пигит,
Анну Савельевну Пигит,
Веру Михайловну Тарасову (Боброву),
Веру Штольтерфот,
Марию Коциовскую,
2) Засаду с кваритиры Пигит снять.
В. Кингисепп, Петерс, В. Аванесов
58.

Допрос

31 августа 1918 года, 2 часа 25 минут утра
Я, Фаня Ефимовна Каплан. Под этой фамилией жила с 1906 года. В 1906 году я была арестована в Киеве по делу взрыва. Тогда сидела как анархистка. Этот взрыв произошел от бомбы, и я была ранена. Бомбу я имела для террористического акта. Судилась я Военно-полевым судом в гор. Киеве. Была приговорена к вечной каторге. Сидела в Мальцевской каторжной тюрьме, а потом в Акатуевской тюрьме. После революции была освобождена и переехала в Читу. Потом в апреле приехала в Москву. В Москве я остановилась у знакомой каторжанки Пигит, с которой вместе приехала из Читы. И остановилась на Большой Садовой, д. 10, кв. 5. Прожила там месяц, потом поехала в Евпаторию в санаторий для политических амнистированных. В санатории я пробыла два месяца, а потом поехала в Харьков на операцию. После поехала в Симферополь и прожила там до февраля 1918 года.

В Акатуе я сидела вместе со Спиридоновой. В тюрьме мои взгляды сформировались — я сделалась из анархистки социалисткой-революционеркой. Там же сидела еще с Биценко, Терентьевой и многими другими. Свои взгляды я изменила потому, что я попала в анархисты очень молодой.

Октябрьская революция меня застала в Харьковской больнице. Этой революцией я была недовольна, встретила ее отрицательно.

Я стояла за Учредительное собрание и сейчас стою за это. По течению в эсеровской партии я больше примыкаю к Чернову.

Мои родители в Америке. Они уехали в 1911 году. Имею четырех братьев и три сестры. Все они рабочие. Отец мой еврейский учитель. Воспитание я получила домашнее. Занимала в Симферополе [должность] как заведующая курсами по подготовке работников в волостные земства. Жалование я получала на всем готовом 150 рублей в месяц.

Самарское правительство принимаю всецело и стою за союз с союзниками против Германии. Стреляла в Ленина я. Решилась на этот шаг еще в феврале. Эта мысль во мне назрела в Симферополе, и с тех пор я начала подготовляться к этому шагу.
Допрашивал Петерс.
Ф. Е. Каплан

90.
Протокол допроса Марии Александровны Поповой

Приехала я в Москву из Минской губернии. Я член партии левых эсеров. Пигит я почти не знаю. Прибыла в Москву по личным делам.
М. Попова
31/VIII
Допрашивал член Ц.И.К.
В. Кингисепп

91.
Протокол допроса Анны Савельевны Пигит, секретаря Коллегии Московского областного продовольственого комитета, 39 лет, проживающей: Б. Садовая, д. 10, кв. 5

Я заявляю, что предъявленная мне, содержащаяся под стражей во Всерос. чрезв. комиссии женщина, называющая себя Фанни Каплан, есть действительно Фани Каплан, бывшая каторжанка, вместе со мной бывшая на Нерчинской каторге. Она была приговорена к бессрочной каторге. Я застала ее уже на каторге в 1907 году. Я не помню, по какому именно делу она была осуждена. Она была приговорена по какому-то делу анархистов. По освобождении с каторги между нами, бывшими каторжанками, сохранились старые отношения, и Фани Каплан ко мне неоднократно заходила. Мы партийно разошлись, я — левая эсерка, и мы встречались не часто. Полагаю, что она последнее время проживала в Москве. Это только предположение.
31/ѴШ 1918 г.
А. С. Пигит
Допрашивал член Ц.И.К.
В. Кингисепп

92.
Протокол допроса Давида Савельевича Пигита, 30 лет, проживающего по Б. Садовой, д. 10, кв. 5

Я лично знаю Фани Каплан. Познакомился с ней в апреле прошлого года, когда она вернулась с каторги вместе с моей сестрой и гостила у нас за неимением пристанища. Вскоре она уехала в Крым для лечения. После этого я с ней больше не встречался. Мне неизвестно, сколько времени она пробыла в Крыму. Я не знаю подробностей того дела, по которому она была осуждена на каторгу. Знаю только, что она ослепла от взрыва бомбы, а потом вновь прозрела.
31/VIII 1918 г.
Д. Пигит
Допрашивал
В. Кингисепп

93.
Протокол допроса Веры Михайловны Тарасовой

Я судилась в 1906 году за хранение взрывчатых веществ в г. Екатеринославле. Была приговорена к 4 годам каторги, которую отбывала между прочим и на Нерчинской каторге.

Знаю я всех тех каторжанок, с которыми я отбывала вместе каторгу, в том числе и Фанни Каплан, которая в то время была слепа. Она ослепла кажется в январе 1909 года, причем до этого она хронически теряла зрение на 2 — 3 дня. Врачи разнообразно толковали причины слепоты. Зрачки ее реагировали на свет. Это было связано с резкими головными болями. В Чите — я тогда уже была за границей, — думаю, это было в 1912 году, она вновь прозрела. Она была приговорена Военно-полевым судом к смертной казни, которая была заменена вечной каторгой.

Я вернулась из-за границы в июле прошлого года. Фани Каплан я встретила в этом году, не ручаюсь за память, в апреле или около этого в вагоне трамвая «Б» кажется у Каретно-Садовой. Я к ней подошла и имела с ней весьма короткий разговор. Это был обычный разговор про наших каторжанок, как кто поживает и тому подобное. Я не могу категорически утверждать, что не встречала ее до (зачеркнуто: или после) этого у Пигит.

Я по убеждениям социалистка-революционерка. Сейчас я занимаюсь обыденной работой и в политической работе не участвую. Я не могу ориентироваться в создавшейся политической обстановке. Если бы произошла реставрация, я бы нашла свое место.
31 августа 1918 г.
Стр. 4-5 зачеркнуто «или после».
Мне не известно, чтобы Фани Каплан когда-либо носила другую фамилию.
В. Тарасова
Допрашивал
В. Кингисепп

94.
Заключние следствия
о Марии Григорьевне Поповой, кастелянше Павловской больницы

На митинг 30 августа на заводе Михельсона М. Г. Попова попала случайно. Попова приглашала Московкину ночевать, а не на митинг, зашли же они мимоходом; на речь тов. Ленина попали только потому, что тов. Ленин приехал поздно и выступил последним оратором. Ее пособничество преступлению ничем не подтверждается: установлено, что Попова шла по правую руку Ленина, отставая несколько от него, и во всяком случае нисколько не загораживая ему дороги к автомобилю. Побудительным мотивом ее обращения к тов. Ленину очевидно послужило то обстоятельство, что ее дочери были в поездке за мукой, и она боялась отобрания этой муки. Ф. Каплан, стоявшая у автомобиля, была вполне уверена, что жертва ее не минует, и поскольку Попова вообще могла задержать тов. Ленина (а это не установлено), Каплан нуждалась бы в этом только в том случае, если бы не подоспела вовремя к автомобилю, на что нет ни малейших указаний.

М. Г. Попова заурядная мещанка и обывательница. Ни ее личные качества, ни интеллектуальный уровень, ни круг людей, среди которых она вращалась (тщедушный чиновник Семичев, Клавдия Московкина — забитая швейка и другие), не указывают на то, что она могла быть рекрутирована в качестве пособницы при выполнении террористического акта.

Исходя из изложенного предлагаем:
1) Дело М. Г. Поповой прекратить, и ее из-под стражи освободить.
2) Освободить из-под стражи ее дочерей Нину и Ольгу.
3) Снять печати с дверей ее квартиры и засаду; отправить надлежащее предписание исполнительному комитету или Чрезвычайной комиссии Замоскворецкого района.
4) Признать ее лицом, пострадавшим при покушении на тов. Ленина, и поместить ее в лечебницу для излечения за счет государства.
5) Предложить Совнаркому назначить М. Г. Поповой единовременное пособие.
2/ІХ 1918 г.

98.
Протокол допроса Веры Штольтерфот, служащей Комиссариата по иностранным делам, проживающей по Мансуровскому пер, 13, кв. 11. Пречистенка

Я была задержана в квартире Пигит, Б. Садовая, д. 10, кв. 5. Я вошла в квартиру несмотря на то, что швейцарка на мой вопрос сказала, что в квартире «охрана». Шла я к Анне Пигит, которую знаю по каторге. По каторге я знаю и Фани Каплан. Я ее встретила в конце прошлого года на Арбате. В последнее время я с ней вовсе не виделась.
Зачеркнуто «Пигит», надписано «Каплан».
1/ІХ 1918 г.
В. Штольтерфот
Допрашивал
В. Кингисепп

Ввиду полной непричастности В. Штольтерфот к покушению на тов. Ленина, предлагаю Веру Штольтерфот из-под стражи освободить.
1/IХ 1918 г.
В. Кингисепп

99.
Протокол допроса Марии Семеновны Конциовской, 23 лет, живет Б. Садовая, д. 10, кв. 5.

Я поселилась в квартире Пигит в мае сего года. Я была знакома с Анной Савельевной Пигит, с которой я познакомилась в университете Шанявского, где я состою слушательницей юридического факультета. Служу в обществе взаимопомощи слушателей университета Шанявского в качестве помощницы заведующей театральным бюро.

Фанни Каплан я не знаю. Никогда о ней ни от кого, а в том числе и от Анны Пигит, не слыхала.
31/V1II 1918 г.

Мария Семеновна Конциовская
Допрашивал член Ц.И.К.
В. Кингисепп

http://leninism.su/

Квартира № 5

Квартира № 5

…около него (Эллис, настоящее имя Лев Львович Кобылинский (1879-1947 гг.) — поэт, переводчик, критик — прим. ред.) вижу товарища Пигита входящим в наши квартиры (квартиры, где собирались марксисты — прим. ред.); он, нас взяв за рукав, длинноносый и большеглазый, дудел о браунингах, транспортируемых из Финляндии; и предлагал красными пропученными губами: «У меня есть для вас».

Андрей Белый воспоминал о посещении конторы Ильи Пигита на фабрике «Дукат» во время революционных событий 1905 года:

Пропущены: в район, охраняемый вооруженными забастовщиками; звонимся в массивные двери подъезда: «дукатова», вероятно, особняка (я-то думал, — к рабочим на фабрику); дискуссия — в салоне у фабриканта (сам на себя он, что ли, восстал?); Дукат (Илья Пигит — прим. ред.), плотный брюнет в кофеиной пиджачной паре, выходит в переднюю с извинением: публики — нет, дискуссии — нет; он вводит в комнату: в бархате мягких ковров из наляпанной великолепицы тяжелого безвкусия — стол ломится хрусталями, дюшесами, прочим «бон-боном»; серебряно-серое платье мадам Дукат; приветствует нас бородкой и длинным носом… Пигит (Давид Пигит — прим. ред.), а К. Б. Розенберг беседует с моложавым, седоволосым Адашевым, артистом театра. Дукат потчует папироской («Дукат»); я же думаю: что же он, — ниспровергает себя? Пигита не интересуют бомбоны: «бомбы»; ох уж эта К. Б. Розенберг, собирательница с буржуазных салонов дани «на партию»; с Христофоровой, с мадам Кистяковской — дань собрана; завтра за данью визит к Щукину; «осада» отлагательств не терпит. И — что слышу я? Потирая руки и силясь быть светским, Пигит предлагает Дукату с Дукатшей (Вера Пигит. — прим. ред.) из этой уютной гостиной совершить невиннейший «парти де плезир»; то есть — в ночь на извозчиках двинуться в университет: присоединиться к восставшим!?!

Пигит с женой к восставшим не присоединились, но вероятно были готовы спонсировать повстанческое движение, как и многие фабриканты тогда, недовольные сложившейся ситуацией в России.

Квартира № 5

Квартира № 5

Журналист и переводчик Александр Бархударян (1889–1975) родился в армянской семье в Тифлисе. В 1909 году он окончил тифлисскую гимназию и поступил в петербургский университет. В 1911 году Александр переехал в Москву, где в 1917 году выпустился с юридического факультета Московского государственного университета. С 1925 по 1937 годы Александр Бархударян занимался литературной и журналистской деятельностью в Ереване: работал в газетах «Заря Востока», «Социальное хозяйство Армении». С 1929 по 1937 годы работал заместителем директора отделения ТАСС в Армении. С 1937 года Александр Бархударян работал в Москве. Он принимал активное участие в организации Декады армянского искусства (1939 год). После войны Александр Бархударян работал корреспондентом ереванских газет «Коммунист» и «Авангард», писал статьи на армянском и русском языках, переводил армянскую литературу, например, перевел мемуары актера Ваграма Папазяна, изданные в Москве в 1961 году.

Левон Бархударян, сын Александра Бархударяна, стал известным звукорежиссером. Он работал на записях и трансляциях программы «Голубой огонек», парадов на Красной площади, выступлений руководителей партии и правительства, музыкальных концертов и постановок Большого театра, Большого зала консерватории. В 1970 году Левон Александрович обеспечивал звуковое оформление Всемирной выставки Экспо-70, которая проходила в Японии.

Квартира № 7. История семьи Бархударянов

Квартира № 7. История семьи Бархударянов

Квартира № 7. Фотографии семьи Бархударянов

Багдасар Артемьевич часто менял места проживания в Москве, пока окончательно не обосновался (не позднее 1914 года) в доме на Большой Садовой вместе с женой Елизаветой (Егисапет) Сергеевной (1879–1945), в девичестве Саркисян (ЦГА Москвы. ОХД до 1917 года. Ф. 2050. Оп. 1. Д. 297. Л. 12 об., 39об). У них было трое детей — Србуи (1915–2000-е), Маргарита (1916–2003) и Мелик (1918–1977). Семья Вартановых жила в квартире № 7 до 1980 года.

Квартира № 7. История семьи Вартановых

Квартира № 7. История семьи Вартановых

Квартира № 7. Фотографии семьи Вартановых

Квартира № 7. История семьи Вартановых

Квартира № 7. История семьи Вартановых

Квартира № 7. Фотографии семьи Вартановых

В 1906 году в Москве Владимир Вильмер женился на молодой выпускнице гимназии Марии Васильевне Егоровой (1886–1943). В 1907 году молодая семья Вильмеров въехала в квартиру № 8 дома на Большой Садовой. В 1911 году у них родилась дочь Маргарита (1911–2006). Маргариту крестили в церкви Святого Ермолая на Большой Садовой. Таинство совершил известный в Москве священник, духовный писатель, протоиерей Сергей Модестов (1832–1914). В 1916 году семья Вильмеров выехала из восьмой квартиры дома на Большой Садовой и поселилась по соседству — в доходном доме князя Александра Сидамона-Эристова по адресу Малая Бронная, 31, где прожили до 1993 года.

Квартира № 8. Семья Вильмеров

Квартира № 8. Семья Вильмеров

Квартира № 8. Семейные фотографии Вильмеров

Из собрания Музея М. А. Булгакова (дар Татьяны Бонч-Бруевич) и из личного архива Татьяны Бонч-Бруевич — правнучки Марии и Владимира Вильмеров.

Квартира № 8. История семьи Вильмеров

Квартира № 8. История семьи Вильмеров

Квартира № 8. Фотографии семьи Вильмеров

Квартира № 8. Документы семьи Вильмеров

Чем выше, тем елка становилась наряднее и ярче. На кончиках ветвей повисали блестящие стеклянные шары, покачивались, распустив хвосты, райские птицы; подняв паруса, куда-то в неведомую даль по зеленым хвойным волнам плыли сказочные корабли, летели ангелы, прижимая к груди миниатюрные елочки, веселые колокольчики на самом верху, вблизи лучистой Вифлеемской звезды, казалось, вот-вот зазвенят веселым праздничным звоном…

Елизавета Рагинская
«Калейдоскоп жизни»

Картинки теперь уже далекого детства. Подернутые ностальгической дымкой, все чаще они всплывают теперь в моей памяти. И каждый раз ощущаю я загадочное обаяние прошлого и его странную притягательную силу.

…Занесенная снегом Москва середины пятидесятых. В свете уличных фонарей мягко падают крупные белые хлопья, оседая на ветвях деревьев, засыпая улицы, машины и редких прохожих. К бывшему доходному дому на Садовой беззвучно подплывает большой старомодный «Humber Hawk» с дипномерами Британского посольства. На переднем сиденье мои мама с папой, еще совсем молодые (гораздо моложе меня, нынешнего), а у мамы на коленях я сам, автор этих строк, в возрасте шести лет.

Мы с мамой выходим из машины (о, эти старые папины машины — мягкие кожаные диваны, натуральное дерево и неповторимый аромат английского автомобиля конца сороковых) — мы выходим из машины и направляемся к парадному, а папа машет нам рукой и медленно отъезжает, буксуя в глубоком снегу. Около входных дверей — тяжелых двустворчатых дверей, застекленных изумительно толстым граненым стеклом и обитых снизу медью, — мама вдруг застывает на месте, потом резко разворачивается и отчаянно кричит папе:
— Коля, ключи! Я вторю ей, и мы бросаемся за машиной, но поздно. Папа не слышит, и ключи от нашей комнаты в коммуналке дома на Большой Садовой (того самого, из знаменитого романа), уплывают вместе с ним.

И тогда, чуть помедлив в растерянности, мы вслед за папой отправляемся на Большую Бронную, в одном из двориков которой, в старом трехэтажном доме, живет со своим семейством дядя Юра, младший папин брат — в будущем один из крупнейших коллекционеров двадцатого столетия Георгий Костаки.

По Садовой (она еще обсажена деревьями и по ней ходят синие двухэтажные троллейбусы) мы с мамой идем вверх к площади Маяковского. Справа остается сад «Аквариум», в глубине которого спит под снегом летний, палевых и бледно-голубых тонов, деревянный кинотеатр (ранний московский модерн, увы, утраченный). За ним следом — театр Оперетты (бывший цирк братьев Никитиных с его безумными водяными пантомимами, гонкой автомобилей и легендарным Иваном Поддубным). За театром — концертный зал имени П.И. Чайковского (на этом месте помещался некогда знаменитый театр Шарля Омона, построенный по проекту московского денди и утонченного эстета Модеста Дурнова).

И вот мы на улице Горького. Кружатся пушистые хлопья снега, на заснеженных тротуарах образуются ледовые дорожки темного, восхитительно скользкого льда, матово-желтым светятся шары наземных пешеходных переходов, лениво буксующие автомобили медлительны, а пешеходы — среди которых и мы с мамой, — расслаблены и неспешны.

Дойдя до Пушкинской площади, мы поворачиваем направо и мимо чудесных домиков девятнадцатого века (давно снесены, чтоб не портили облик столицы) спускаемся вниз к цели своего путешествия, завершающегося семейным чаепитием.

Странное воспоминание, похожее на зимний сон. «То ли быль, то ли небыль…».
А вот еще из того же времени — так, нечто мимолетное. Затемно, часа в четыре утра, за окном, густо разрисованным декабрьскими морозными узорами, рождается мерный звук дворницкого скребка. Едва слышимый, он входит в сознание, но не будит, а убаюкивает, делая сон слаще, а домашний уют еще ощутимее. Я сплю в своей кроватке, обтянутой сбоку белой сеточкой, и под утро сквозь сон слышу над ухом мамин шепот:

— Мишуля, сегодня никуда не пойдешь, спи.
— А как же школа? — слабо бормочу я, не открывая глаз.
— В школу Дед Мороз не пускает, спи.

И я, абсолютно счастливый, безмятежно засыпаю.
Еще одна картинка из начала пятидесятых. Зимнее утро, мама собирает меня на гулянье: вязаные варежки, соединенные через шею тесьмой, шубка, меховая коричневая шапка с завязочками, валенки с вечно соскакивающими галошами. Щеки и нос мажутся сливочным маслом или английским вазелином — несмотря на эти предосторожности, я однажды отморожу щеку, и чуть заметное синеватое пятно размером с пятачок останется напоминанием о детстве на долгие годы.

Наконец, я одет и в десять утра мы с няней, Натальей Андрианной, выходим на улицу. Впрочем, так к ней обращаются родители, я же зову ее просто «няня». Ей уже за семьдесят и часто она вслух мечтает дожить до моего крещения — тогда и у меня появится ангел-хранитель и она будет за меня спокойна.

Иногда мы гуляем на Патриарших, куда няня везет меня в санках, похожих на маленькое креслице с полозьями и черным кожаным сиденьем.

Бывает, мы проходим мимо булочной на Малой Бронной на углу Патриарших, куда миляга «Москвич» с маленьким деревянным кузовом привозит горячие французские булочки. Шофер распахивает задние дверки, и морозный воздух наполняется ароматом свежеиспеченного хлеба (спустя несколько лет какой-то идиот переименует французскую булочку в «городскую»).

Романтический каток на Патриарших обрамлен белыми от снега аллеями, на одной из которых стоит деревянный павильон с тремя большими, полукруглыми вверху окнами меж светлых колонн. Звучит музыка, катаются на коньках дети: совсем маленькие — на «снегурках», прикрепляемых к валенкам палочками с веревками, кто постарше — на «гагах», а нарядные девочки — на «фигурках» с белыми ботиночками. В жарко натопленном павильоне — коньки напрокат и буфет с горячим чаем и бутербродами с бесподобной копченой колбасой.

Полвека спустя в Пушкинском музее я увижу чудесную работу голландца Хендрика Аверкампа «Катание на коньках». В конце девятнадцатого века картину эту приобрел Дмитрий Иванович Щукин, собрание которого в 1924 году перешло в Музей изящных искусств на Волхонку. От этого маленького шедевра, созданного более трехсот лет назад и похожего на рождественскую открытку, повеет на меня давно забытым катком на Патриарших.

И все же, чаще мы с няней гуляем в «Аквариуме», благо он в двух шагах от нашего дома.

«Аквариум» с его снежными крепостями и игрой в «Царя горы» я люблю, пожалуй, даже больше «Патриарших». В конце декабря часть сада превращается в елочный базар и воздух наполняется ароматом хвои и ожиданием лучшего из праздников — Нового Года. На Садовой близ «Аквариума» появляется красочный новогодний плакат с изображением Деда Мороза в красном тулупе.

— Дед Мороз должен быть в белом тулупе, — осуждающе, себе под нос, говорит няня, — а у них он почему-то в красном.

Особое место в моих детских воспоминаниях занимает Рождество в Британском посольстве — папа, будучи греческим подданным, состоял там на службе в качестве главы русского персонала и переводчика без малого пятьдесят лет. Он пользовался очень большим уважением среди англичан, а его безукоризненный английский вызывал у них неизменное восхищение.

В пятьдесят девятом году наряду с немногими высокопоставленными дипломатами посольства (сам дипломатом не являясь), папа был представлен Гарольду Макмиллану, первому британскому премьер-министру, посетившему Москву в мирное время. А двумя годами позже — удостоен высшей британской награды, ордена MBE (Member of the British Empire). Посол, сэр Фрэнк Робертс, выступая тогда от имени королевы, отметил исключительность события — папа стал кавалером ордена Британской империи, не являясь британским подданным.

Папа ушел из жизни в восемьдесят девятом, а в девяносто первом в Великобритании вышла книга, посвященная истории Британского посольства в Москве и истории знаменитого особняка Харитоненко на Софийской набережной, к столетию которого и было приурочено это событие. И хотя папа не дожил до этих дней, нам с мамой и всей нашей семье было приятно прочитать, с каким уважением написала о нем автор текста Кэтлин Бертон.

Помню, я перелистывал книгу с фотографиями интерьеров — Бело-золотой танцевальный зал с роскошной хрустальной люстрой в центре лепного потолка, украшенного золотом и барельефами муз, синяя и красная гостиные с каминами и коврами, столовая с красивейшим зеркалом и расписными потолком кисти французского художника Франсуа Фламенга, — и оживало забытое воспоминание детства.

…Я с родителями вхожу в огромный золотисто-белый зал, заполненный нарядными детьми и смеющимися взрослыми. Мне, наверное, лет пять и я знаю, что сегодня праздник Рождества, «Christmas». Одет я под стать другим детям: светло-серый английский костюм — короткие, до колен, брюки и пиджак, белая нейлоновая рубашка с петелькой для верхней пуговицы и дымчато-голубой галстук, изящно повязанный папой с европейской небрежностью. Еще помню море разноцветных воздушных шаров, плавно спускающихся к детям откуда-то сверху, необычно вкусное угощенье на сладкое (что-то такое со взбитыми сливками), хлопушки, подарки, английская речь и, главное, нечто такое, что трудно объяснить — неуловимый аромат другой жизни.

Не знаю, как описать тот особый дух, которым было наполнено все мое детство. Лет с четырех—пяти я уже ощущал, что наша семья не такая как все. Папа был «греческим подданным», работал в «английском посольстве», а к телефону его просили странным словом «Господинокостаки». Бывало, я и сам звонил папе на работу и произносил заветное «Господинокостаки, пожалуйста». Однажды вместо привычного «Да, пожалуйста» я услышал незнакомый и очень строгий женский голос:

— Мальчик, у нас в стране господ давно уже нет!

Пораженный, я рассказал об этом маме, чем вызвал у нее приступ хохота.

Иногда, отвечая на телефонный звонок, я слышал в трубке английскую речь, что-нибудь вроде «I’d like to speak to mister Costaki, please». Слегка робея, я передавал трубку папе — звонили «англичане» (думаю, читатель постарше, заставший те времена, может по достоинству оценить звонок в московскую коммуналку из Британского посольства; телефон, правда, у нас был свой, но это мало что меняет).

Детское ощущение «не как все» усиливалось с приближением Нового Года, когда в доме появлялись рождественские каталоги английских магазинов, из которых папа выписывал к празднику игрушки, одежду и вообще всякую всячину. Каталоги «Gamages», «Oxendales», «Selfridges», «Marks & Spencer» были частью моего детства, и я хорошо помню состояние радостного возбуждения, когда из Лондона приходили посылки с фирменными наклейками этих магазинов — довольно увесистые тюки и пачки
разных размеров, запакованные в гладкую горчично-желтую бумагу и перевязанные крест-накрест колючей светлой бечевкой невероятной прочности. Десятками лет на них значился один и тот же адрес: «Mr. N.D. Costaki, British Embassy, Moscow».

Из всех магазинов главным для меня, конечно же, был «Hamleys» — знаменитый лондонский магазин игрушек. Каким-то чудом у нас сохранился каталог «Hamleys» за пятьдесят седьмой год с пыхтящим зеленым паровозиком на обложке.

Под Новый Год в доме появлялась елка, которую на огромном армейском вездеходе «Bedford» привозил посольский дворник Умэр — татарин двухметрового роста, невероятной силы и устрашающего вида, но, при этом, очень добрый. Задевая головой за косяк, он вносил елку в комнату, устанавливал ее на деревянный крест-подставку и почтительно испрашивал у мамы разрешения «попить водички».
По традиции елку наряжали втроем, мы с мамой и тетя Мо — мамина родная тетушка и моя двоюродная бабушка, настоящее имя которой было Матрена, Матрена Сергеевна Макарова. Назвать ее хотели Анной (знаю это от мамы), но батюшка был пьян и нарек Матреной, чего она всю жизнь стеснялась.

Надеюсь, читатель позволит мне чуть отвлечься, чтобы я мог сказать несколько слов о тете Мо, которую я очень любил.

Ее отец, и, стало быть, мой прадед, Сергей Макарович Макаров, был родом из Воскресенска, который позже стал называться Истрой. Почетный гражданин города, он служил там фельдшером, пользовался всеобщим уважением, имел свой дом и был знаком с Чеховым, работавшим одно время в местной больнице (вместе в «горелки» играли — рассказывает мама).

«В Воскресенске видел фельдшера Макарыча!» — пишет Чехов за год до смерти, после того, как он в последний раз приезжал в этот городок, любимое место своей юности.

Мать тети Мо, мою прабабушку, звали Екатериной Алексеевной — была она, по маминым воспоминаниям, маленькой, худой, с прямой спиной и очень строгой. Работала в Воскресенской больнице нянечкой — помогала мужу. Сама тетя Мо дружила со многими врачами Воскресенска и принадлежала к кругу классической русской интеллигенции из провинции.

Но вернусь в пятидесятые, когда родители, уходя на прием в посольство, оставляли нас с Гулей на попечение тети Мо. Жила она скромно, но без гостинцев не приходила, покупая то изумительно сладкие яблоки «Канада» (теперь таких нет), то пирожные «картошка» (как описать этот вкус?), то любимый мною цветной горошек «Пат». Было ей тогда уже под семьдесят, но держалась она прямо и всем своим обликом соответствовала представлению о строгой школьной учительнице. Собственно, она и была школьной учительницей, только совсем не строгой.

Пойдем, ангел, пойдем, милый,
Пойдем танцевать со мной.
Слышишь, слышишь, звуки польки,
Звуки польки неземной!

Напевая эту песенку, тетя Мо брала меня за руки и как-то очень изящно, на старомодный манер, показывала, как танцуют польку.

Укладывая меня спать, она рассказывала одну и ту же сказку собственного сочинения — совершенно чудесную историю про маленьких лесных человечков, Черничек и Земляничек. Они катали меня на своей волшебной машине, водили хороводы с феями, и на поляне, освещаемой светлячками, устраивали пир на весь мир… Я сладко засыпал.

Так вот, елка. Наряжать ее всегда было для меня огромным удовольствием. Откуда-то с антресолей мама доставала большие картонные коробки с елочными игрушками и стеклянными бусами, целый год хранящимися в толстом слое ваты — старой, пожелтевшей от времени, усыпанной блестками и иголками прошлых лет.

Елку наряжали в определенном порядке. Сначала — электрическая гирлянда разноцветных свечек, специальными прищепками укрепляемых на ветках. Затем — сверкающий шпиль и елочные игрушки, среди которых старинные, из маминого детства (а маме сейчас 96 лет!), сделанные из папье-маше лыжник на деревянных лыжах-щепочках, кошка-младенец в оранжевом одеялке и воздушный цирковой гимнаст на трапеции, а также пожелтевший от старости целуллоидный лебедь с красным клювом, серебристый картонный Топтыгин и стеклянная улыбающаяся голова клоуна в малиновом колпаке. В глубине елки среди ветвей поблескивали разноцветные фигурки звездочета, старика из «Сказки о рыбаке и рыбке», Снегурочки, Маленького Мука и Красной Шапочки.

После этого вешались грецкие орехи, мандарины, английские конфеты в блестящих обертках и английское печенье, покрытое голубой и розовой глазурью в виде сорванца на самокате и примерной девочки с прыгалками. И наконец — английские хлопушки, которых ни у кого в Москве больше не было, за исключением, конечно, британских служащих посольства.

Внутри каждой хлопушки находился гостинец — фигурки животных, дудочки, крошечные водяные пистолетики, «тещин язык», свистульки в виде паровоза, птички или лошадиной головы. Попадались также китайские фонарики, кастаньеты, саксофончики-пищалки, бумажные цветные зонтики или что-нибудь экзотическое — накладные алые губы, торчащие ведьмины клыки. И, непременно — цветная, с серебряными блестками, бумажная шапочка-корона и листочек с какой-нибудь шуткой, подтверждающей своеобразие английского юмора.

Новый год, повторюсь, всегда был лучшим из праздников. Разноцветными огоньками светилась елка, вся в игрушках и золотисто-серебряном дожде. Пол под елкой устилался ватой, которая посыпалась блестками под названием «искусственный снег». На этом снегу стоял Дед Мороз в мягком белом тулупе, с деревянным посохом и мешком подарков в руках. Загадочным образом все подарки умещались в этом маленьком мешке, и иначе как новогодним волшебством объяснить это было нельзя.

К приходу гостей оживала радиола, стоявшая в эркере у окна — напольная, в деревянном полированном корпусе, английская радиола с матово-белыми ручками и крошечной желтой лампочкой посредине. В ее автоматический проигрыватель загружались тяжелые бьющиеся пластинки, полдюжины за один раз. Нанизанные на высокий блестящий штырь, они зависали в верхней его части, а затем падали, по мере проигрывания, одна на другую, крутясь с сумасшедшей скоростью семьдесят восемь оборотов в минуту.

Дом наполнялся музыкой — фокстроты сороковых годов, Pola Negri с ее хрипловатым меццо-мопрано, полузапрещенный Петр Лещенко, Frank Sinatra и Nat King Cole с рождественскими песнями.

Большой овальный стол, тем временем, уже манил к себе, завораживая и соблазняя. И устоять перед этим соблазном было решительно невозможно. В разные годы на его белоснежной накрахмаленной скатерти соперничали, тесня друг друга, черные греческие маслины и нежная желтая спаржа, приправленная оливковым маслом и лимонным соком; крошечные, остроты необычайной, огурчики «пикули» и аристократические анчоусы; внушительных размеров отварной судак под майонезом и томная бледно-розовая семга с тонюсенькими ломтиками лимона; салат с крабами и тонко нарезанная индейка, обложенная зеленью и картофелем; мрачновато-бордовый ростбиф и окорок со слезой на срезе; жареная телятина с шампиньонами, истекающая коричневым соком с золотыми кружочками жира, и дымящийся мясной бульон с пирожками; пузатые бутылки итальянского «Chianti» в толстой соломенной оплетке, английский хмельной сидр в темно-зеленых жестяных банках и вскипающий в бокале красный крюшон…

Как чудно устроена память. Этот крюшон, восхитительный и незабываемый напиток моего детства, вызывает у меня такую ностальгию, будто он-то и был самым главным в жизни.

Вдруг вспомнилась встреча у нас на Садовой Нового пятьдесят четвертого года. У дяди Юры с тетей Зиной только что родился Сашка, младший ребенок в семье и первый мальчик — дядька был на седьмом небе от счастья. И вот, тетя Зина распеленала двухмесячного Сашку и я, пятилетний, увидел его голеньким, испытав при этом чувство сильнейшей нежности и восторг неописуемый — больше всего поразили ножки с крошечными пальчиками.

— Пальчики! — вопил я, боясь, что кто-то из взрослых может не увидеть это чудо, — посмотрите, какие у него пальчики!

И потом в течение долгого времени приставал к маме — хочу, чтобы у нас тоже был такой малыш, мой младший брат.

Но вернусь к застолью. К чаю мама пекла свой знаменитый «королевский» пирог, вкуснее которого уже просто ничего не бывает — три песочных коржа, промазанные клюквенным вареньем и густым слоем белого заварного крема с ликером или коньяком. Тончайшее мягкое безе сверху посыпалось крошечными разноцветными сахарными бусинками и звездочками, а надпись выкладывалась серебряными шариками. Вместе с «королевским» на столе появлялся английский рождественский «Plum Pudding» и темно-зеленая коробка мятного шоколада «After Eight».

Наконец наступал долгожданный Новый Год. Оглушительно, прямо в потолок, стреляла пробка из-под шампанского, звенели бокалы, взрывались хлопушки, дождем сыпалось конфетти и разлетались горящие брызги бенгальских огней. Из огромного белого холщового мешка извлекались подарки от Деда Мороза, завернутые в английскую рождественскую бумагу. Это был самый потрясающий момент — Дед Мороз каким-то удивительным образом угадывал сокровенные желания.

Так было и в Новый пятьдесят восьмой год, когда, волнуясь и не смея надеяться, я разворачивал тяжелую коробку с подарком. А развернув, обомлел — это был заводной «Sherman Tank», о котором я мечтал всю осень.

Он оказался в точности таким, каким я его себе представлял: тяжелая, защитного цвета машина, обладавшая неукротимой мощью и фантастической проходимостью. Во время движения в башне открывался люк, и оттуда показывалась голова танкиста в каске. Непрестанно строчил пулемет, а из оглушительно стрелявшего орудия валил белый дым. Танк брал сумасшедшие подъемы, играючи преодолевал рвы и заграждения на мягкой постели и, поднатужившись, мог на буксире тащить за собой стул.

Это трудно объяснить, но танк казался мне похожим на Илью Муромца, моего любимого богатыря. Может быть, потому, что я, едва выучившись читать, увлекся русскими былинами и сказаниями, герои которых надолго поселились в моем детском воображении. Были там и калики перехожие, и князь Владимир Красно Солнышко, и Соловей-Разбойник, и страшный «собака Калин-царь».

До сих пор помню: «В славном городе во Муроме, во селе было Карачарове, сиднем сидел Илья Муромец, крестьянский сын, сиднем сидел было тридцать лет…». Былинный язык с его странным очарованием, неторопливой распевностью и бесконечными повторами действовал завораживающе и нравился мне ужасно.

И вот, каким-то загадочным образом, танк в моем детском сознании соединился с Ильей Муромцем, ибо сам был таким же — могучим и непобедимым.

Замечательная игрушка эта у меня, к сожалению, не сохранилась.

Новый Год, помимо подарков, обладал еще одним чудесным свойством — он долго не кончался. Наутро, первого января, мы на машине отправлялись за город к бабушке, в подмосковный поселок Баковка. Мне уже доводилось говорить об этом, но скажу еще раз — в течение долгих лет бабушкин дом был нашим родовым гнездом, там всегда царила какая-то совершенно особая атмосфера, и по праздникам собиралось человек до тридцати — вся некогда большая семья Костаки. Приезжали, также, Апазиди, дядя Митя с тетей Дорой и их дети — греческая семья наших близких друзей (и моих родителей, и дяди Юры с тетей Зиной). Здесь, у бабушки, им всегда были рады и встречали по-родственному. Помню, тетя Дора называла бабушку «метэра» — «мама», по-гречески. Когда они приезжали, делалось как-то еще уютнее.

Еще среди нас незримо присутствовали дядя Спира, старший папин брат, и дедушка Дионисий — их портреты, один напротив другого, висели в бабушкиной комнате. Дядя Спира был выдающимся мотогонщиком, рекордсменом страны, но при этом — греческим подданным. Летом тридцатого года он трагически погиб при странных обстоятельствах, во время гонки в седле мощного «Harley-Davidson». Дедушка, необычайно добрый и глубоко верующий, спустя два года умер от горя. Мне всегда казалось, что они где-то здесь, рядом…

А в доме, между тем, играл старый патефон, подле раскаленной печки блаженно жмурилась кошка и заканчивались последние приготовления к столу: из подпола на свет божий доставались банки с соленьями, компоты, а к чаю — яблочное, вишневое и крыжовенное варенье бабушкиного приготовления.

За столом бывало шумно, в общем хоре тоненькие детские голоса смешивались с голосами взрослых, а русская речь — с греческой, иногда с вкраплениями французского, на который время от времени переходили папа с бабушкой. Дядя Юра закуривал, распространяя вокруг себя аромат хорошего табака, брал в руки гитару и, отрешенный, тихонько что-то наигрывал, а тетя Зина ему подпевала — голос у нее был необыкновенно красивый и чистоты необычайной. Я, совсем еще мальчишка, — заслушивался.

На всю жизнь осталось у меня ощущение ни с чем не сравнимого уюта этого дома.

Темнело, и мы, в конце концов, разъезжались, но для меня Новый Год чудесным образом продолжался — назавтра, ближе к вечеру, родители отвозили меня в деревню, в мое любимое Лопатино, где с сорок восьмого года мы снимали дачу у одних и тех же хозяев. И там, на зимних каникулах, тоже была жарко натопленная печь и треск поленьев, незабываемый запах квашеной капусты в сенях, потрясающе вкусный мясной борщ нашей хозяйки, Александры Петровны, катание на лыжах и санках с деревенскими мальчишками и аромат хлева в морозном деревенском воздухе. Но это уже совсем другая история, которую, надеюсь, я когда-нибудь еще расскажу.

Квартира № 8. История семьи Костаки

Квартира № 8. История семьи Костаки

Квартира № 8. Фотографии семьи Костаки

Документы о переезде семьи Костаки из комнаты квартиры № 35 в комнату квартиры № 8